Так – негодующая Федра – / Стояла некогда Рашель.
Бессонница. Гомер. Тугие паруса.
Я список кораблей прочел до середины.
И море, и Гомер – все движется любовью.
Стихи Пастернака почитать – горло прочистить.
В Петрополе прозрачном мы умрем,
Где властвует над нами Прозерпина.
Мы в каждом вздохе смертный воздух пьем,
И каждый час нам смертная година.
У вечности ворует всякий, / А вечность – как морской песок.
И своею кровью склеит / Двух столетий позвонки.
Но разбит твой позвоночник, / Мой прекрасный жалкий век!
И Шуберт на воде, и Моцарт в птичьем гаме / (...)
Считали пульс толпы и верили толпе.
Быть может, прежде губ уже родился шепот,
И в бездревесности кружилися листы,
И те, кому мы посвящаем опыт,
До опыта приобрели черты.
Он опыт из лепета лепит / И лепет из опыта пьет.
Часто пишется – казнь, а читается правильно – песнь.
На стекла вечности уже легло / Мое дыхание, мое тепло.
Всё перепуталось, и сладко повторять: / Россия, Лета, Лорелея.
Есть ценностей незыблемая ска́ла.
Жил Александр Герцович, / Еврейский музыкант, —
Он Шуберта наверчивал, / Как чистый бриллиант.
Нам с музыкой-голубою / Не страшно умереть,
Там хоть вороньей шубою / На вешалке висеть...
Мне на плечи кидается век-волкодав.
Потому что не волк я по крови своей
И меня только равный убьет.
Играй же на разрыв аорты!
Одиссей возвратился, пространством и временем полный.
Усыхающий довесок / Прежде вынутых хлебов.
Пайковые книги читаю, / Пеньковые речи ловлю.
Но, видит Бог, есть музыка над нами.
А мог бы жизнь просвистать скворцом,
Заесть ореховым пирогом, —
Да, видно, нельзя никак...
Читателя! советчика! врача! / На лестнице колючей разговора б!
Он сказал: довольно полнозвучья,
Ты напрасно Моцарта любил,
Наступает глухота паучья,
Здесь провал сильнее наших сил.
