первой книги «Сосен перезвон» или в одно время с нею. Не вошли же они в первую
книгу потому, что не были записаны мною, а пере-
давались устно или письменно помимо меня, так как я до сих пор редко записывал
свои песни и некоторые из них исчезли из памяти.
Восстановленные уже со слов других или по посторонним запискам, песни мои и
образовали настоящую книжку.
Николай Клюев. К книге «Братские песни». М.: Изд. журн. «Новая земля», 1912.
Присловье
Только во сто лет слетает с Громового дерева огнекрылая Естра-филь-птица, чтобы
пропеть-провещать крещеному люду Судьбу-Гарпун.
И лишь в сороковую, неугасимую, нерпячью зарю расцветает в грозных соловецких
дебрях Святогорова палица - чудодейная Лом-трава, сокрушающая стены и железные
засовы. Но еще реже, еще потайнее проносится над миром пурговый звон народного
песенного слова, — подспудного, мужицкого стиха. Вам, люди, несу я этот звон —
отплески Медного Кита, на котором, по древней лопарской сказке, стоит Всемирная
Песня.
Николай Клюев.
К книге «Медный кит». Пг.: Изд. Петрогр. Совета рабогих и красноарм. депутатов,
1919 (фактигески: 1918).
Кума моего ладвозерского медведя, мамину слезку да берестяный ребячий месяц
Неувядаемым цветом
поминаю.
К книге «Неувядаемый цвет». Песенник. Вытегра: Изд. Кружка «Похвала народной
песне и музыке», 1920.
От автора
Старые или новые эти песни - что до того! Знающий не изумляется новому. Знак же
истинной поэзии — бирюза. Чем старее она, тем глубже ее голубо-зеленые омуты. На
дне их самое подлинное, самое любимое, без чего не может быть русского художника,
моя Избяная Индия.
К книге «Изба и поле». Л.: Прибой, 1928.
2. БЕСЕДЫ С КЛЮЕВЫМ
Богоносец ли народ? (Из бесед с Клюевым)
Указывают на народ-богоносец... Как будто не путем самосознания, а путем
страдания совершенствуется нация... Это Соловьев говорил?
Я не согласен с Соловьевым... Это — суеверие... На самом деле народ — Дракон.
Земля — злое, темное божество... И плен земли самый страшный...
Недаром в древности земле приносили человеческие жертвы... Дагон...
Всегда злое божество, всегда просит жертвы... Пахарь постоянно зависит от земли...
Молятся они во время засухи не Богу, а Духу земли... Русский крестьянин всецело
молится Духу земли... В каждой деревне был идол Велеса... теперь на месте его —
крест и часовня... Но отношение осталось старое...
Как на идола вешали полотенца и проч... Так и теперь... Какой же народ богоносец?
К палке привыкнуть не большая заслуга... Терпение...
269
Чтоб они треснули с этим терпением... Ставят в заслугу целой нации, что она к
палке привыкла... Какое суеверие, Господи!..
Барыня вывела собаку на цепочке и смотрит, как она гадит... Так и они, называющие
народ богоносцем, водят народ на цепочке и смотрят, как он гадит, и умиляются...
Народ... Народ...
Читаю книги и думаю, что они плетут. .
Вот - парень... Толстого читал, восхищался, а из-за жилетки мужика убил...
Понравилась...
Конечно, отнимая от народа этот чин — богоносца, нельзя заключать, что он и
свинья, и скотина...
Но нечего болтать про то, чего не знаешь... А между тем, ни один из них не
объявится — «меня за умного считайте или за дурака, а я ничего не знаю».
Тогда бы всем легче стало... впрочем, я не знаю какого бога они разумеют...
Того, кто сам ходит...
Или, которого на руках носят ...
Может быть, у них, у Булгаковых да Бердяевых, такой бог и есть, которого носить
надо...
Записал И. Б<рихнигев>
Беседа с Н. А. Клюевым
Несколько дней тому назад ко мне, проездом через Нижний, зашел народный поэт
Николай Алексеевич Клюев.
Тот, кто поднял свое воодушевление на высоту поэтических терзаний и
проникновенных религиозных устремлений, не может не быть интересен как личность
в ее индивидуальных очертаниях и проявлениях. Я не беру на себя смелость говорить о
Клюеве, выясняя его личность во всей ее цельности, но пользуюсь случаем поделиться
с читателем моими впечатлениями, которые я вынес об этом незаурядном поэте.
Ко мне явился благообразный русский мужичок, остриженный в кружало, с
очесливой большой окладистой бородкой. Его костюм прост, скромен и обычен.
Пожалуй, для того, кто в Клюева повнимательнее вглядится, в его внешность, не
трудно будет узнать крестьянина нашего Севера, далекого Заонежья: непричастностью
к европейской культуре и городскому шуму веет от всего его вида. Наложишь на
Клюева свою печать и суровый режим жизни в скитах: чувствуется в поэте какая-то
отчужденность от жизни со всеми ее соблазнами и мишурой. Это чувствуешь,
несмотря на то, что не забываешь о выступлениях Клюева с Плевицкой, в песнях
которой так много неги, безумства и страстных желаний. Этим я не решаю вопрос о
том, естественно или неестественно выступление Клюева в союзе с Плевицкой: я
интересуюсь одним лишь Клюевым и той интимной индивидуальностью, которая
только в незначительной части и мельком приоткрылась моему вниманию.
Н. А. Клюев поразил меня своей внутренней сосредоточенностью: его речь
удивительно вдумчива, полна внутреннего созерцания, жива, образна и красива.
Перед вами, конечно, уж не оратор, обладающий вкусным аппаратом речи с
