— Ты не волнуйся. Может, мы напрасно тревожимся. Могут продержать несколько дней и, ничего не добившись, выпустить, как выпустили меня. Но нам надо быть готовыми ко всему.
Немного помолчав, Боря со вздохом признался:
— Возможно, нам придется уйти из города. Это мы решим сегодня… Вот, мама, какие дела. Я пойду в штаб, ты не горюй.
Из штаба он пришел поздно вечером. Дожидаясь Бориса, у нас сидел Толя Попов.
— Знаешь, Боря, приходил квартальный и назначил нас с тобой дежурить около того дома, в котором вчера кто-то всю семью убил…
— Новое дело! — сердито отозвался Боря. — Никуда я не пойду.
— Не выдумывай. Лишнее подозрение вызовешь. Лучше подежурить, — со спокойной настойчивостью сказал Толя.
Боря согласился, и они ушли. Под впечатлением разговора с сыном я не могла уснуть. Предчувствие чего-то страшного, неотвратимого не покидало меня.
Боря несколько раз заходил погреться. Он сидел, подпирая голову руками, и жадно курил. Или вдруг сердито бросал папиросу и опять уходил на свой пост. Нетрудно было заметить, что он глубоко переживал арест своих товарищей.
Под утро он еще раз зашел в комнату.
— Боря, на дворе холодно. Может, согреть тебе чаю? — предложила я.
— Да нет, не стоит. Нас уже скоро сменят. Завалюсь спать.
Но спать в тот день ему не пришлось.
На утро стало известно о новых арестах молодогвардейцев. Узнав фамилии арестованных, Борис даже за голову схватился. Это уже не были члены кружка самодеятельности при клубе. Значит, кто-то выдал тайну организации.
— Да неужто среди нас затесался предатель? — все твердил Борис — Вот что самое страшное. Один малодушный может загубить всю организацию. Он перечислял фамилии арестованных и прилагал отчаянные усилия отыскать предателя: Третьякевич? Он пришел к нам из Ворошиловграда, представился партизаном. Не выдержал пыток, смалодушничал?.. Не хочется верить. Но ясно одно: нас кто-то предал. Иначе откуда немцы узнали фамилии комсомольцев, не принимавших участия в кружке самодеятельности.
Взвинченный до предела, терзаемый сомнениями, Боря то шел к Анатолию отвести душу, то спешил в штаб, где в горячих спорах решался вопрос: что делать.
— Главное — не терять присутствия духа, — говорил Олег Кошевой. — Надо уничтожить или спрятать понадежнее все, что может вызвать подозрение у полицейских. Следует ожидать обысков. Дальше. Я думаю, надо связаться с Ворошиловградом и посоветоваться: как нам быть. Есть предложение послать с таким поручением Ваню Туркенича. Возможно, нам на время придется оставить город.
Боря решил, что непременно придется уходить из города, и стал готовиться к этому. Катя Хайруллина обещала дать ему адрес своих дальних родственников, которые жили в селе, километрах в пятнадцати от Краснодона.
А мне он сказал:
— Мама, ты приготовь мне большую простыню. Если я уйду, то буду пробиваться на соединение с Красной Армией. Теперь зима, придется маскироваться в белое.
Прошла еще одна трудная ночь. Рано утром Боря ушел куда-то из дому. Я боялась за него и мучительно переживала его отсутствие. Он пришел мрачный, но, стараясь казаться спокойным, сказал:
— Мы пока уходить не можем. С часу на час должен вернуться Ваня Туркенич… Ждем распоряжений главного партизанского штаба.
Вынужденное безделье и неизвестность угнетали Бориса. Он сильно похудел, осунулся, глаза покраснели. Обрушившееся вдруг несчастье разбило все его лучшие надежды.
— Как обидно бросать дело в самом разгаре, — с болью жаловался он мне. — Ведь у нас все было подготовлено к встрече Красной Армии, разработан подробный план. Каждый знал, где его место, когда к городу будут подходить наши войска… И вот все рушится… Кто, кто мог предать?
А в городе продолжались аресты. Говорили, что на помощь местной полиции прибыло подкрепление из Ровеньков.
Оставшиеся на воле молодогвардейцы ждали возвращения Ивана Туркенича из Ворошиловграда. Но он не приходил. Я так была парализована нависшим над нашей семьей горем, что ничего не могла посоветовать Боре и еле сдерживала душившие меня слезы. Я знала: Боря глубоко переживает за нас, опасаясь, что в случае, если он уйдет или его арестуют, немцы жестоко отомстят нам, родителям, за него. Ему хотелось и утешить нас, и скрыть от нас мучившее его раздумье о своей и нашей судьбе. Так прошел еще один день. Разве думали мы тогда, что видим своего старшего сына последние часы?
Вечер Борис провел у Анатолия. Долго говорили они обо всем, потом завели патефон и переиграли пластинки, какие были у Толи. Но музыка не успокаивала их. Оба были удручены тем, что так долго не возвращается Иван Туркенич. Большие, хотя и не совсем ясные надежды возлагали молодогвардейцы на своих старших товарищей из Ворошиловграда.
Домой Борис пришел поздно. Измученный бессонными ночами, он отказался от чая и, повалившись на постель, моментально уснул.
Было уже за полночь, когда в дверь сильно постучали.
— Кто там? — спросил брат мужа.
— Это я, квартальный Попов. Откройте.
