Попов нередко приходил по ночам и выгонял на дежурство мужа или его брата. Думая, что ему опять что-то понадобилось, Константин Амвросиевич открыл дверь. Вслед за Поповым в комнату ввалилось четверо дюжих полицейских.
— Где ваш сын Борис? — спросил Попов у Константина Амвросиевича.
— Мой сын на фронте, — спокойно ответил брат мужа.
— Да не тот, — поморщился Попов. — Борис Главан…
У меня помутилось в глазах, и я, пошатнувшись, невольно рукой потянулась к постели сына.
— А ну, поднимай его, — приказал Попов, и два полицейских подступили к постели Бориса.
Он открыл глаза и, увидев полицейских, вскочил на ноги.
— А, знакомый! Вроде бы, мы с тобой уже виделись, — с ехидцей заметил один из полицейских. И вдруг гаркнул: — Одевайся! Живо!
Боря, словно не слыша, повернулся ко мне.
— Мама, положи побольше табака.
— Никакого табака! Вишь, чего захотелось, — заорал полицейский и, сорвав с гвоздя полотенце, бросился связывать Борису руки.
— Эх вы… Пятеро одного боитесь, — с презрительной усмешкой сказал Борис.
Его толкнули к двери. Боря обернулся и так, будто уходит ненадолго, сказал:
— До свидания, дорогие мои, — но в глазах его я прочитала глубокую, невыразимую печаль. Таким я и запомнила его на всю свою жизнь…
Только когда уводили Бориса, я заметила стоявшего в коридорчике окровавленного, со связанными руками Анатолия Попова. Силы покинули меня, и я без чувств рухнула на пол.
Когда я пришла в себя, в комнате стояла тишина. У постели сидел муж и ласково гладил меня по голове. Лицо его резко осунулось, у рта и под глазами пролегли глубокие морщины. Я схватила его руку и зарыдала.
— Не надо, Зина, не надо, — тихо говорил он. — Может, опять все обойдется.
Утром ко мне зашла мать Толи Попова, Таисия Прокофьевна. Молча мы обнялись и, присев на лавку, поплакали.
— Пора идти в полицию, — вытирая слезы, сказала Таисия Прокофьевна.
Я быстро собралась, и мы понесли передачу нашим арестованным сыновьям.
У здания полиции собралась толпа женщин. Оказывается, в эту ночь арестовали Женю Шепелева, Васю Бондарева, Демьяна Фомина и еще несколько человек. Многие матери даже не знали, что их сыновья и дочери были активными участниками «Молодой гвардии».
— За что посадили наших детей? — в отчаянии сквозь слезы спрашивали они. — Ведь у них еще молоко на губах не обсохло. Какие они партизаны?
Подруга Бориса Катя Хайруллина тоже каждый день относила передачи в полицию. Опасаясь, как бы не навлечь на нее подозрений, я посоветовала:
— Катя, вы сами не ходите в полицию. Оставляйте передачу у вашей тети, а я отнесу ее Борису.
Но Катя все-таки не послушала меня и продолжала носить сама.
Мать Анатолия Попова каждое утро заходила за мной, и мы вместе отправлялись в полицию.
Как-то она зашла оживленная, повеселевшая и торопливо поведала мне приятную новость.
— Вы знаете, Иван Туркенич вернулся. Он заходил к нам… Узнав о новых арестах, снова поспешил в главный партизанский штаб, чтобы добиться вооруженного нападения на здание полиции и освободить арестованных. В этом только выход. Дай бог ему удачи.
Это была наша последняя надежда на спасение.
Каждый день относили мы передачу Борису. Долгие, томительные часы простаивали на морозе у ворот полиции, ожидая, пока, наконец, полицейские соизволят принять продукты. Обращались они с нами бесцеремонно: избивали прикладами, выталкивали со двора на улицу. Часто мы видели, как во двор въезжали подводы с награбленным у населения добром и полицейские, побросав дела, накидывались на добычу. При этом они ссорились и даже дрались. В таких случаях появлялись начальник полиции Соликовский и его помощник Захаров. Они отбирали себе лучшие вещи, а остальные бросали полицейским, как собакам кости.
Если долго не принимали передач, ожидающие с насмешкой говорили:
— Видно, опять из-за добра грызутся.
Из всего, что мы приносили детям, только самая малая толика доходила до них. Полицейские бесцеремонно забирали себе продукты и теплые вещи. На наши протесты они нахально отвечали:
— Нехай будут довольны тем, что им дают. Нам тоже жить охота.
В записке, которую Боре удалось передать с пустой посудой, он писал:
«Не беспокойтесь, мои дорогие папа и мама. Правда, нас все время вызывают на допросы, но ничего опасного нет. Вот только прошу вас приносить побольше хлеба и, если возможно, то и табака».
Боря старался успокоить нас и умалчивал о тех муках и надругательствах, которые ему пришлось перенести. Но мы узнали о них. И вот как.
В один из январских дней мы долго стояли у закрытых ворот, поджидая, когда выйдет полицейский и возьмет у нас передачу. Мороз был до 30 градусов, ветер обжигал лицо, башмаки примерзали к мостовой. Продрогшие насквозь, мы от нетерпения стучали, напоминая о себе. Наконец, вышел полицейский и, злобно усмехнувшись, сказал:
— Чего стучите? Не до еды им теперь. Без сознания лежат.
