Наконец наша разномастная и разнокалиберная публика вышла под командованием старшины за ворота. Шли двое суток, ночуя где придется, и прибыли в запасный полк. Там оказались строгие и требовательные командиры, видимо, решившие, что мы напрочь позабыли всю армейскую науку. Они заставляли нас заново изучать текст военной присяги, многие статьи уставов, маршировать, выполнять строевые приемы. Только после этого выдали погоны.
Появились «вербовщики» из разных поредевших в боях воинских частей.
— Эй, пехота, ко мне!
— Танкисты!
— Пулеметчики!
И уходят бойцы, чтобы занять места погибших.
Артиллеристов не зовут, я — «безработный», а фронт все дальше. Вдруг не догоним!
Но приехали и за нами, пушкарями, и попал я в 1-ю батарею 301-го Полтавского противотанкового артиллерийского дважды Краснознаменного, ордена Богдана Хмельницкого полка 2-го Украинского фронта. В славном послужном списке этой части — бои за Сталинград, битва на Курской дуге, участие в разгроме ясско-кишеневской вражеской группировки.
Командир батареи расспросил нас, кто где воевал, и распределил по орудийным расчетам. Были у меня еще две специальности — разведка и связь. Взвалил на спину стереотрубу, прихватил катушку с проводом, карабин, лопату, патроны, гранаты и пошел на НП месить грязь. Беги, ищи обрыв провода, действуй!
Полк наш мотается по фронтовым дорогам сутками, без остановок. Спешим за отступающими «завоевателями». Частенько происходят стычки с недобитыми фашистскими вояками, но теперь они уже не те — откровенно разбегаются при первом же выстреле. Иногда на марше попадаем под свинцовый ливень авиационных пулеметов и, если не сопровождают нас зенитчики, хватаем раненых и спасаемся, кто где может.
В новую, вернее, старую свою фронтовую жизнь вошел я на удивление легко и просто. Видимо, по молодости лет не успел подорвать себе в плену нервную систему и утратить надежды на лучшее будущее.
Минуя или преодолевая заминированные дороги, въезжаем в Венгрию. Кругом лежат вывороченные пограничные столбы, таможни заброшены, ветер гоняет какие-то бумаги. Но познакомиться с мадьярами, мрачно хмурившимися при нашем появлении, не удалось. Полк повернули в Чехословакию. И снова — пограничные столбы уже другой страны. Здесь нас встречают как родных. Женщины в праздничных нарядах хлопочут, раздавая угощения. Широченные юбки колоколом обвивают тонкий стан; говорят, на одну юбку идет около пятнадцати метров ситца.
Но у чехословаков гостим недолго. Цель полка — идти на Будапешт. И снова мы на территории Венгрии, снова ежедневные стычки с танками, пехотой, кавалерией. Ураганом, налетает авиация. Ночью вручную подтаскиваем пушки на огневые позиции. Тащим пуды грязи на ботинках. Обмотки склеились грязью и стали, как бетонные. Полы шинелей сожжены, на спине и груди дыры, коленки и локти голые. По колено в земляной жиже топает царица полей — пехота. Спят, сидя верхом на лошадях, конники, лишь на немногих из них нарядные кубанки.
Батарея наша одета кто во что горазд. Где-то раздобыли белые вышитые рубахи, многие во френчах и маскхалатах. Комбат возмущается:
— Что за оперетта?!
Приказано снять все это барахло, но и голым ходить тоже неудобно. Никакой одежды, кроме брошенной убегающими гитлеровцами да всюду раскиданных женских нарядов, практически нет. Здесь раздолье женскому полу, но единственная наша девушка санитарка Лида носит строгую военную форму. А на чужое тряпье и смотреть не хочет.
В общем — песня старая: отстали тылы безнадежно…
В ноябре сорок четвертого года остановились на отдых, чтобы, наконец, помыться и переодеться в зимнее обмундирование. Это в местечке Сантманторкато, в Венгрии. В уютном просторном домике нас, группу бойцов, недружелюбно встретили пятеро перепуганных женщин с лицами, густо вымазанными сажей, замотанных в черные грубые платки. Мы сразу смекнули: красавицы. Старухи так специально гримироваться не будут. И решили: на артисток этих — ноль внимания. Каждый занялся делом. Я остался дежурить у телефона, привязав трубку к уху, чтобы руки были свободными. Взялся за перо, чтобы, по возможности, восстановить в памяти и зафиксировать на бумаге некоторые эпизоды последних боев за Севастополь и всей последующей горькой жизни своей.
После избавления от плена в душе поселилась уверенность, что теперь не погибну. А заглянул в свое недавнее прошлое — и стало жутко: неужели все это было со мной?! С конца сорок первого потеряна связь с родными. Как-то там старушка-мать, жива ли? Мне во многом было легче, чем старшим товарищам, — дома не ждали жена или невеста, никого еще не успел полюбить.
К обеду пришли наши связисты Мельников и Скотников. И решили мы пригласить хозяек. Объяснились кое-как жестами. Они пришли, строгие и молчаливые, неумело скрывая свой страх перед русскими «дикарями», готовые в любой момент дать нам достойный отпор. Но делать этого не пришлось. После вкусного обеда мы расположились спать прямо на полу, чтобы не беспокоить хозяек и их гостью, беглянку из Будапешта студентку Лизу.
