– Раз так, неемазонок![68] Иди куда шла! А ты со мной пойдешь! Вай-вай! Гляньте-ка! Хороший какой получился! – зашлась трескучим смехом Варда.
На месте, где лежал Сергей, теперь блаженно валялся в дорожной пыли здоровенный хряк. Варда пнула его, и тот подскочил.
– Был пьянчужка, стал как хрюшка! – довольно поцокала языком ведьма и уселась на хряка верхом. Зверь завизжал, бросился было в сторону телеги, но Варда его тут же осадила, потянув за уши.
– А где… где Сергей? – все еще не веря в происходящее, заметалась Варя.
– Был Сережа, стал свиная рожа! И-и-их! – Варда завертелась на спине хряка, который изо всех сил пытался ее скинуть.
– Куйгорож… – начала Варя.
– Даже не проси! – совозмей остановил ее на полуслове. – Тут я не могу помочь. Заставить Варду расколдовать кого-то невозможно. Попросишь – и без меня останешься.
Из Вариных глаз брызнули слезы.
– Ну-ка расколдуйте его сейчас же! Что он вам сделал?
– И-и-и! – визжала ведьма. – Ничего! Ой, ничего-о-ошеньки! Зато хряк какой хорошенький!
– Варда! – попыталась перекричать ведьму Варя. – Остановитесь! Что вам нужно?
Варда вдруг посмотрела на нее исподлобья, спрыгнула с Сергея – тот, неловко перебирая копытами, ринулся обратно в телегу. Старуха подошла к Варе, но не так близко, как в прошлый раз.
– Поторговаться хочешь? Это я люблю.
– Хотите чистую прочную одежду? У меня есть! Или консервы? Они у вас тут редкость. Может, тушенку?
– Не вздумай с ней рядиться! – взвился Куйгорож. – Обдурит – не успеешь и глазом моргнуть!
– Пока этот рядом, даже разговаривать не буду! – кошкой зашипела старуха. – Отошли его!
– Раз не можешь помочь, тогда хотя бы не мешай, Куйгорож! Помолчи! – в сердцах крикнула Варя.
Куйгорож открыл было рот, но ничего не сказал и отпрянул.
– Отошли, а то оставлю твоего дружка хряком.
Варя отчаянно посмотрела на Куйгорожа, но тот упорно не поднимал на нее глаз.
– Сходи… сходи грибов, например, набери! Как корзина наполнится, сразу возвращайся!
– Так-то лучше, – довольно закивала Варда.
Куйгорож несся по лесу, задыхаясь. Не от быстрого бега – от гнева. Сначала заткнула! Отмахнулась, как от пискучего комара, да и прихлопнула. А потом выбросила: отправила на задание собирать ненужные ей грибы, чтобы не мешался под ногами.
Вместе с гневом Куйгорож ощущал что-то еще, от чего болело за грудиной, сводило живот и щипало в глазах. Обида? Она другая на вкус. А это – это было хуже обиды. Внутри все клокотало, и он не раз опрокидывал корзину, злился, снова и снова складывал постылые грибы обратно, хлестал сам себя хвостом по лицу.
Если бы не этот уродливый клюв, если бы не змеиный отросток на хребте, может, она не стала бы так с ним обращаться? А он кто? Отродье, нечисть, змееныш! Спасибо, что хоть не «трямкой», а Куйгорожем зовет.
Как же он смешон: решил было, что ровня людям теперь, потому что помог им отогнать стаю оборотней. Да только сам-то он оборотнем для людей не перестал быть. Вот в чем беда. Сколько хвост ни прячь, сколько перья ни выдергивай – совозмей он. А раз так…
Куйгорож кинул в корзину последний гриб, накрыл лопухами и бросился назад. Он представил, как, перекувыркнувшись перед Варей, обратится в огонь, испепелит корзину и скажет: «Вот тебе грибная жаревка на ужин!» А там уж – будь что будет. Пусть отправляет его обратно в совиное яйцо, в небытие, вековой сон. Это лучше, чем раз за разом тянуться к людям и постоянно слышать, как его одергивают и ставят на место. Трямка он. Слуга. А с мнением слуги не считаются. Вот и пусть поторгуется с Вардой без его советов, пусть обожжется. Останется Серега, пьянь эта, хряком – поделом и ему, и хозяйке! Варя пускай потом себя корит, локти кусает!
Куйгорож бежал, и лес перед его глазами подергивался багровым маревом. Красно-коричневым отливала трава, кровавыми потеками виделась смола на соснах, венозно-черным блестели перья вспугнутой вороны. Все это было, много раз было. Человеческие лица – мужские и женские, молодые и старые, жестокие, мягкие, алчные, щедрые, глупые, мудрые – завертелись хороводом вокруг совозмея. Он упал на землю, отбросил корзину и уткнулся лбом в мягкий мох, зажмурился. Но и под сомкнутые веки просочился багровый туман, защипал так, что потекли слезы – соль, горечь и железо осели на губах. Куйгорож приподнялся, встал на колени, вытер ладонями мокрое лицо, через боль открыл глаза и закричал от увиденного: по пальцам струилась кровь. В ушах зазвенело, и в голову бурной рекой хлынули голоса – требующие, приказывающие, молящие о пощаде, унижающие и унижающиеся, мужские и женские, молодые и старые…
– Куйгоро-о-ож!.. – жалобно, как-то по-старушечьи, протянул один из них. Тоненько, едва слышно, но все же заглушил гул реки, возвысился над всеми остальными: – Куйгоро-о-ож! – отчаянно заплакал, затосковал. – Вернись!
