Прохарь подал знак, и козлиные морды пришли в движение. Один бугай попытался схватить Пашу за шкирку, но получил заточкой в живот. Клинок из черенка столовой ножки вошел в плоть больше чем наполовину. Паша знал, куда и как бить, чтобы не задеть жизненно важные органы, туда он и метил. Но ведь он мог промахнуться. Немудрено, когда козел прет со скоростью танка.
Паша мог пробить и селезенку, и поджелудочную, и кишку, но, если это случилось, ему совершенно все равно. Убийство его ничуть не пугает, именно это и прочел Прохарь на его каменном лице. И от страха за свою шкуру сошел с лица. А второй козел резко сдал назад, едва не сбив его с ног.
– А-а! – запоздало взвыл от боли раненый.
Он смотрел на Пашу, как на смерть с косой, которая явилась за ним. Он готовился умереть, но даже на корточки не присел. Так и стоял на своих двоих, пока его не сорвали с места. Прохарь схватил его под руки, второй козел – за ноги. Они готовы были на все, лишь бы поскорее убраться из сортира.
Паша не растерялся, подпрыгнул, зацепился за верхний срез большого бака под самым потолком. Зацепился, подтянулся и бросил заточку в воду. Пока найдут, ни пальчиков на ней не останется, ни отпечатков, все растворится в воде.
Расправа не заставила себя ждать. Появились солдаты, скрутили его, для острастки задвинули по почкам. И прямым ходом в штрафной изолятор.
К счастью, карцер оказался таким же образцово-показательным, как и карантинный барак. Шершавые стены выкрашены в серый цвет, от них веяло могильным холодом, но это же за кайф, когда в камере душно. Жестянка раковины почти новая, унитаз не загажен, лежак пристегивался к стене и опускался не на трубу, а на самую настоящую табуретку, вмурованную в пол, значит, завтра Паша сможет нормально сидеть. А сейчас он мог спать. До пяти утра. Подъем в штрафном изоляторе ранний.
Засыпая, он думал о Зойке. Проститутка она или нет, но обнимет он ее, когда вернется, как родную. Обнимет, уложит, покажет, как хотел ее все годы, проведенные в неволе. Потом они закурят, она спросит, как там в зоне, а он небрежно так ответит: да все путем, козлы жизни не давали, но так он разрулил с ними. Потому что не боится убивать. Потому что не пугают его тяготы и лишения карцерной жизни. Да пусть его поставят в кондей по колено в ледяную воду, он все равно не склонит голову перед козлами. И если будут убивать, умрет настоящим пацаном, а не каким-то гнойным парашником.
Утром его оставили без завтрака, а вместо обеда предложили разговор с замначальника оперчасти. Коренастый капитан с пышными усами и хлипкими бровями долго листал его дело, Паша молча наблюдал за ним. А куда ему спешить?
Опер вдруг замер, как будто заснул с открытыми глазами, наконец встряхнулся, резко посмотрел на Пашу.
– Чай будешь?
– Нет.
– С колбаской!
«Кум» открыл ящик стола, достал оттуда бутерброды. Хлеб, сыр, колбаса, все это пустило сок, промаслив бумагу, в которую они были завернуты. Выглядело аппетитно, а запах просто волшебный.
– Не хочу.
– Не хочешь или не можешь?
Опер поднялся, включил электрический чайник, выбросил из ситечка старую заварку, насыпал новую.
– За что меня закрыли?
– Как это за что?.. Ты человека чуть не убил!
– Не знаю ничего!
– Ты не знаешь, а люди видели. Свидетели против тебя есть, Страхов!
– Не знаю, не видел я никаких людей. Козлов видел, а какие из козлов свидетели?
– Умный, да?
– Нет, просто никого не трогал, спать спокойно лег, а козлы: поднимайся, давай, говно убирай.
– А кто говно за тобой убирать должен?
– Я должен. Но я не буду.
– Почему?
– Потому что не буду!.. Учиться пойду, а говно убирать нет.
– Учиться пойдешь?
– Ну да, школа у вас есть, а у меня всего шесть классов образования.
И средняя школа в колонии была, и производственное обучение, а Паша не прочь получить образование и профессию, воровской закон этого, в общем-то, не запрещает. Но работать он не станет, хоть убейте. И пусть в этом будет виноват Прохарь, который напрочь отбил у него охоту к общественно-полезному труду. Для начальства такой отмаз, конечно, не сгодится, но грузить их приверженностью к воровскому ходу глупо, зона-то красная, точно ломать начнут.
Впрочем, ломать Пашу все равно начали. Разговор ничем не закончился, вину он свою не признал, бутерброд от «кума» так и не принял и отправился обратно в изолятор. А там его ждала совсем другая камера, отнюдь не образцово-показательная. И стены с плесенью, и столбик посреди хаты вместо табуретки, лежак пристегнут к стене, матраса нет и не предвидится. Раковина оторвана, от унитаза только загаженное гнездо в полуразрушенном бетонном постаменте, вода из трубы не течет, а капает, да так противно.
