— Ну да. А что?
Дама молчала, и все звуки помалу прекратились, даже журчание струек.
— Мы можем идти? — спросила я.
— Через мгновение, дитя.
«Дитя»? Я подняла голову. Королева меня так звала, а дама — еще нет, к чему бы…
Огоньки сплотились в один яркий шар, метнулись вперед, нырнули в пузырь, и он вспыхнул. Я вскочила, наступив на платье, упала обратно на пол, заскребла ногами, отползла, собирая подолом мусор, а по воде проскакивали разряды, трещало и пахло свежо и страшно, как в грозу, когда грохочет над самой головой. Пузырь лопнул, как водяной шарик, и вместе с водой на пол шлепнулось голое тело. Я, чувствуя, как сердце подскочило к горлу и теперь душит, поднялась.
Тело дернулось.
Я, обмирая, сделала шаг и другой. Рухнула на колени, откидывая чертовы юбки, помогла повернуться на бок и держала мокрую голову, пока Мастер выкашливал воду и пытался собраться в комок на грязном полу. А потом он лежал у меня на коленях, мочил вышитую парчу, и я уже не ругала юбки, потому что Мастер на них поместился практически весь.
Мастер. Живой. Я слушала сиплое дыхание, прикладывала ладонь то к груди, чтобы не так болела от кашля, то к лицу, и Мастер весь был мокрый и холодный, и, что уж там, голый — но живой.
Дама сложила руки на платье, огоньки дрожали вокруг нее, как звезды. Я сказала:
— Спасибо. Вы не представляете… спасибо.
Дама склонила голову на бело-зеленой шее. Вода с пола и с Мастера потянулась к ней струйками, снова собралась накидкой.
— Ты опять попросила не для себя.
Для себя, подумала я, поглаживая Мастера по вмиг высохшим всклокоченным волосам. Он дышал ровнее, но глаз не открывал, только нашел ладонью мою ногу через платье, сжал. Я дала ему руку, он переплел пальцы с моими.
— Ты не ошиблась. Из Леса не уходят в чертоги Четверых. А все, что не мертво, я могу залатать. — Она издала булькающий звук, прикрылась водной накидкой, и сквозь нее было видно искаженное ее улыбающееся лицо. — Мало было таких рукодельниц, как я.
— Вы великая чародейка, — сказала я искренне. Пусть я не знаю истории, и магов встречала мало, но дама моя — круче всех, и никто меня не переубедит.
Мастер открыл глаза, я сжала его пальцы, сказала: здравствуйте. Вышло хрипло, совсем не слышно. Я повторила.
Мастер открыл рот, завращал глазами, приподнял голову. Звонко и длинно выразился на Весенней речи, и то, что я из этого поняла, было чудовищно непристойно. Он скатился с моих коленей, на четвереньках, оскальзываясь на влажном, добрался до места, откуда его соскребла дама, принялся что-то подбирать с пола. Я встала, отряхнула мокрые грязные юбки, уделала руки, вытерла их о юбки же, потрясла одной отсиженной ногой, другой. Пробормотала под нос:
— Спасибо, что проделали такой длинный путь и, скорее всего, стали государственной преступницей, чтобы спасти меня. О нет, нет, не благодарите, что вы, всегда рада.
Дама повела рукой, часть огоньков собралась в яркую искру, всосались в отделившийся от водного плаща пузырь, повисли у Мастера над плечом. Тот только кивнул (подумаешь, большое дело, подумала я недовольно, водяной дух и женщина, которая вообще-то в гробу видала верховые прогулки, но все равно приперлась за тобою, потому что… потому что… эх), окутал ладони огнем, помахал, нагревая воздух, подул на разложенные на полу листы. Потушил руки, поднял их, потряс. Я пригляделась. Исписанные мелким почерком и с картинками. И с узорами — похожими на те, что покрывают здесь уцелевшие поверхности. Пол там, откуда Мастер их взял, был чище, словно огонь и разрушения его обошли. Ага, как в ливень сухо под припаркованной машиной. Как матери закрывают детей своим телом, случись катаклизм или стрельба.
— Довольны? — спросила я.
Мастер поднял голову, волосы липли ко лбу — теперь, кажется, от пота.
— Вполне, — ответил он. Показал листы. — Я боялся, что не удастся защитить их от пожара.
— Правильно, — буркнула я. — Лучше всего прикрывать собой. Пока тело прогорит — глядишь, вокруг все и потухло.
— Верно, — пробормотал Мастер, разбирая бумаги. Зажег на пальце огонек, повесил перед собою. Дама разглядывала письмена поверх его плеча.
Ну просто отлично. Я подобрала юбки, стараясь, чтобы они не липли к ногам, отошла туда, где уже вытерла задом, пригляделась, куда можно сесть. Вытянула ноги. Мастер отбросил волосы за спину, переложил листы, провел рукой по полу, тревожа пальцами узоры. Они засветились и погасли.
Как и не было ничего. Как и не расставались, черт побери. Я улыбнулась. Мастер трогал узоры на стенке и сверялся с бумагами. Это лучший сорт людей, на самом деле: кто закрывает пузом самое ценное, что для них есть — свои труды, и кому плевать на все, кроме знаний. Королева так и говорила: его можно привязать обещанием знаний.
