Смех Луки разрывает тишину двора и заставляет голубей слететь с крыши. Чтобы они не сбросили свой испуг нам на головы, мы садимся в машину.
– У тебя есть какие-то планы на вечер?
Вопрос Луки заставляет меня перестать крутить ручку сумочки и отвести взгляд от окна, по которому стекают капли дождя. Вряд ли это приглашение на свидание. Нам же еще ничего не известно: а вдруг папа не он?
Если так… вполне возможно, что это наша последняя встреча. Он мог пытаться сблизиться ради ребенка. Женщина, беременная от другого, – малопривлекательный объект для ухаживания. Помимо того, что не оправдаются его ожидания, это растяжки на животе, ноги, которые стали слегка опухать, изредка ноющая спина. Ну и однозначно отсутствие акробатических трюков у холодной стены.
А он красивый. Я как-то раньше не замечала или намеренно отказывалась обращать на это внимание. У него жесткие черты лица, но их хочется рассматривать. Именно это я и делаю, пока он смотрит исключительно на дорогу.
Когда-то я мечтала родить от мужчины, которого даже не знаю и который никогда не появится в моей жизни. А теперь ужасно хочу, чтобы моя предыдущая мечта не сбылась.
Прежние мои страхи кажутся пустыми, надуманными. Сейчас я бы над ними с удовольствием посмеялась.
Видимо, почувствовав взгляд, Лука поворачивает голову. Карие глаза, светло-карие… Раньше они казались мне гораздо темнее. Оказывается, я упускала столько моментов, которые теперь кажутся важными.
– Планы на вечер? – с трудом припоминаю вопрос. – Думаю сходить на йогу. Для беременных.
– А раньше ты занималась?
– Сейчас в это трудно поверить, но да. Правда, не йогой. Силовые и кардиотренировки. Хочу попробовать что-то новое. Правда, сначала уточню у своего врача.
– Хорошая мысль.
– А у тебя какие планы на вечер?
– Насыщенные, – усмехается он. – Но если ты сбросишь мне время и адрес, я попробую присоединиться к тебе.
Пока я ищу подходящий ответ, мы подъезжаем к клинике.
– Подожди в машине, – просит Лука.
Он скрывается в здании, а для меня время меняется. Становится заторможенным, хочется встряхнуть его, заставить ускориться, даже включить перемотку. Малышка начинает пинаться, словно пытается меня поддержать.
– Не переживай, солнышко, – говорю я, поглаживая живот, – у нас все будет хорошо, вот увидишь.
Я знаю, что малышка уже слышит меня, понимает, и начинаю рассказывать, как сильно жду ее и как здесь красиво. Листья, дождь за окном и мужчина, который совсем его не боится…
Дверь открывается, впуская вместе с Лукой несколько капель дождя. Положив конверт на панель приборов, он заводит машину.
– Ты не собираешься его вскрывать?
– Оставил тебе. Ты же хотела.
Соблазн немного потянуть с этим настолько велик, что я поспешно тянусь за конвертом. Вскрываю его, пробегаюсь по строкам. Должно быть 99,9. Если он действительно папа, должно быть 99,9. Возможно, чуть меньше.
А вижу россыпь из мелких цифр. 1,8%, 2,2, 0,83… Такой длинный список и такие мелкие показатели…
Взгляд поднимается вверх.
– Яров Лука Матвеевич…
– Красивая фамилия, правда?
Выдохнув, я вновь пробегаюсь по строкам. 1,8, 2,2, 0,83… Их так много… Так много, что они расплываются… Я с трудом заставляю себя не моргнуть, чтобы рассмотреть еще раз…
– Наташ, – мое лицо обхватывают сильные руки, заставляя поднять глаза вверх, – это ничего не значит, поняла меня?
Его слова становятся спусковым крючком, который заставляет меня моргнуть и дать волю слезам.
Они катятся…
Катятся по щекам.
Но недолго, потому что Лука их стирает – пальцами, поцелуями, вкрадчивым шепотом.
– Ты… – пытаюсь успокоиться, сказать ему.
Он подается вперед, и я утыкаюсь влажным лицом в его воротник. Вдыхаю его запах – он, как всегда, помогает.
– Ты… – говорю я на длинном выдохе, стараясь не сбиться. – Папа Машеньки – ты.
Мне все же удалось рассмотреть эти цифры. Мелким шрифтом, почти в самом верху, они шли отдельно от длинной таблицы. Вероятность отцовства – 99,9999%. Вот так.
Я чувствую, как на моей спине застывают руки Луки. А потом вновь приходят в движение, приподнимая мой подбородок.
– И ты решила, что это отличный повод поплакать и побыстрее уничтожить запас салфеток, которыми я захламил твою тумбочку?
Я начинаю смеяться. Смахивать последние слезинки и одновременно смеяться.
– Плохая идея, согласна. Тем более что, по-моему, я их сегодня забыла.
Мы уезжаем с парковки не сразу. Мы просто сидим. Дышим. Молчим. Над чем-то смеемся. Смотрим на дождь.
А когда отогреваемся, Лука заводит машину. Конверт, к которому он даже не прикоснулся, чтобы проверить, так и лежит на панели приборов.
Михалыч, несмотря на погоду, караулит под зонтиком. Клетчатый плед, термос, из которого он наливает себе новую порцию чая, свежая пресса. Он пролистывает страницы, возмущенно качает головой и не забывает посматривать на вход в лавку.
– Ощущение маленького Парижа, – говорю я.
Потом понимаю, что зря затронула эту тему, и кошусь на Луку.
– Круассаны у них отменные, – говорит он, – а все остальное лучше у нас.
