Сколько проспал, я не знаю. Ответ Анны, что, мол, долго, вряд ли можно считать сколько-нибудь точным определением. Из цветного витражного окна скудно проникал в комнату свет. Но понять время суток было нелегко.
— Утро нынче, али уж день? — спросил я у девушки.
— Так заутренняя уже давно прошла, — отвечала Анна.
Будем считать, что сейчас, условно, уже день. Получается, что проспал я сутки или больше того.
Приподнялся с кровати — закружилась голова. Усталость словно бы никуда не исчезла. Неужели вправду Господом Богом или какими иными силами мне было дано сил ровно столько, дабы предотвратить бунт? И теперь как? Я превратился в немощного отрока? Словно бы в старика? Так и в конце своей первой жизни немощным не был.
Будем не только надеяться, что это не так, но и прилагать усилия, чтобы меньше уставать. А для этого мне нужен крепкий и сильный организм и тело. Позже. Начинать тренировки в таком состоянии — это не только не помочь себе, это верный способ усугубить ситуацию. Пока что нужно есть, беречь себя и слушать организм, когда он позволит себя укреплять систематично.
— Что же нынче происходит? Кто спрашивал обо мне? — отставив попытки встать, я лишь поудобнее присел в кровати и старался не поворачивать голову, чтобы не кружилась.
— Так многое… Разбили, значит, супостата. Царевна Софья Алексеевна то ли мирилась с царём, то ли она и вовсе не ссорилась, а лишь вернулась в Кремль… — начала рассказывать мне даже не события, а свою интерпретацию Анна.
Девушку, надо признаться, было приятно слушать. Её звонкий голосок не отдавался эхом в моей голове. Напротив, будто бы имел чудодейственные свойства. Голова шуметь и кружиться постепенно переставала. Или голос тут ни при чём? Но я подумал, что лучше не рисковать и не останавливать девушку. Пусть говорит!
Поддавшись порыву, я взял Анну за руку и нежно погладил её ладонь. Она было попробовала выдернуть ручку, но одумалась, позволила мне проявить такую нежность. Посмотрел в ее карие глаза, как в омут окунулся. Глубокий взгляд, манящий. А тело…
И почему она не дочка какого боярина, или представителя сильного дворянского рода? Мне нужна поддержка, опора. Я же как тот товар, хочу себя продать в хорошие руки. Или не так… Хочу купить добрый товар, чтобы уже потом своими руками… Нет не так, не столько руками, сколько… Куда-то меня несет!
Что я там обещал Игнату-шуту? Что не обижу его воспитанницу? Ну так и не собираюсь этого делать. Хотя и замуж не зову — сложно в этом времени как-то с амурными делами. Слишком часто думать нужно, что и как делать. А любые эмоции, связанные с симпатией или любовью, — это не про думать, это прочувствовать.
Но вот смотрю на красавицу, и думаю: а так уж мне важно, чтобы жена была из сильного рода. Не получится ли, что новоиспеченные родственнички попробую меря, как зверька какого, приручить? Сделать своим питомцем? Но… хватит, утону.
Я отвернулся и вернул свою руку на место. Иначе она уже выходила из моего подчинения.
— Государь спрашивал… Приходили от него… — после небольшой паузы выпалила Анна.
— Так с чего ж с этого ты не начинала говорить? — сказал я и вновь сделал попытку встать с кровати.
Опять неудачную.
Информации от Анны было мало. Мне нужно знать, на каком я сейчас свете, кто я сейчас. Могут же и чина полковника лишить. Вполне допускаю, что найдутся те, кто захочет изъять у меня прибыток, полученный от бунта.
Однако я успокоил себя: если бы были какие-то серьёзные подвижки по отношению ко мне, то дядька Никанор или кто иной давно стучался бы сюда.
— Покличь ко мне сотника Никанора! — повелел я.
— Дядьку? Да то ж быстро! Он же рядом! — сказала Анна и упорхнула за дверь.
И почему-то именно с её уходом на меня обрушился такой звериный голод, что мог бы, кажется прокусить и ту девичью ладонь, которую только что поглаживал. Наверное, эмоции, что я испытываю рядом с Анной сильнее голода. Как бы не влюбиться.
Посмотрел в сторону стола… И какой-то окорок там, и колбаса, и горшочки с чем-то стоят, большой кругляш хлеба. Что-то дымит. А аромат-то какой!
Вот и лежи! Облизывайся! А мог бы спрашивать девку и при этом жевать. Или не спрашивать и быть уже с девкой.
Через две минуты в комнате появился дядька Никанор. Что меня удивило — он в сопровождении Игната пришёл.
Я посмотрел на двух дядек и тут же нашёл в них много общего. И даже не во внешности. Игнат-то был с коротко стриженной бородой и с привлекающими взоры завитыми усами, словно бы как у Сальвадора Дали в будущем. Ну ему для образа нужно было что-то такое носить на лице.
Но вот глаза… Они оба смотрели добрыми и участливыми глазами. И пусть Игнат больше наблюдал за Анной, а Никанор осматривал меня, но у обоих был добрый взгляд, отеческий.
— Поздорову ли? — спросил Никанор.
— Двум смертям не бывать, а одной не миновать, — изрёк я мудрость. — Отлежусь чутка, да всё будет добре.
— Ну, да Господь милостив! — сказал Игнат.
— Кто приказал в меня стрелять? — тут же перешёл я к делу.
Дядьки перекинулись взглядами. Никанор тяжело вздохнул.
