— Постой! — вдруг окликнул его Гуго. — Как звать-то тебя, монах? И что означают твои слова? Я чувствую в них угрозу.
— Братья кличут меня Иоанн, по прозвищу Иерусалимский, — ответил тот, — а слова… Что ж слова? Говорю лишь о том, что вижу и что знаю, уж не взыщите. За то и лицо мне изуродовали добрые люди…
Монах ускорил шаг и вскоре скрылся за поворотом дороги.
Надо ли говорить, что Гуго и Жоффрей ничего не сказали своим спутникам о необыкновенной ночной встрече. Но по прибытии в Иерусалим они первым делом отправились в Храм Гроба Господня. Пользуясь привилегией благородных крестоносцев, они прошли прямо в базилику, удалили клириков и остались там одни. Совершив короткую молитву, Гуго и Жоффрей взялись за края образующей крышку «гроба» каменной плиты и приподняли ее. Оказалось, что каменный саркофаг сооружен вокруг плоского выщербленного камня, в котором угадывалось ложе. Ничего больше внутри саркофага не было.
Прошла неделя, как Трубецкой обосновался в Санкт-Петербургском университете. Работалось ему в удовольствие, почти как дома, в Киеве. Он практически закончил свою часть работы над дневниками Ф. И. Дубянского, но решил не останавливаться на достигнутом. Теперь предметом его интереса стала собственно фигура личного духовника императрицы, который, несомненно, пользовался благосклонностью Ее Величества. К примеру, дача, на которой отдыхала компания друзей в ту роковую для Ф. М. Дубянского ночь, была дарована протоиерею именно Елизаветой Петровной. Сергей Михайлович обнаружил упоминание об этом факте в одной из редких книг времен Елизаветы, хранящихся в университетской библиотеке. Он все утро провел в поисках полезной для дела информации, и небезуспешно. «Было бы неплохо посетить это место», — подумал Трубецкой и с чувством выполненного долга отправился выпить кофе.
В импровизированной общественной кухоньке, устроенной сотрудниками исторического факультета, он столкнулся лицом к лицу с Анной Николаевной Шуваловой, которая с дымящейся чашкой свежеприготовленного напитка в руке уже возвращалась к себе на кафедру.
— Анечка, а не выпить ли нам кофе вместе? — предложил он, внутренне радуясь удаче, ведь Анна Шувалова была не только красивой — ладно сложенной, зеленоглазой, с густой копной вьющихся каштановых волос, — но и умной женщиной, и Сергей Михайлович ценил каждую возможность общения с ней. Они уже встречались несколько раз на кафедральных семинарах у Бестужева, и Трубецкой успел убедиться в высоких профессиональных качествах Анны Николаевны.
— Конечно же, с удовольствием, — последовал ответ, и они присели за единственный в крошечной кухоньке столик.
Надо сказать, что с самого начала этого дела настроение у Анны Николаевны было просто замечательное. Для любого историка работа с действительно уникальным артефактом является редкой удачей, а тут — древний медальон, возраст которого, как удалось установить после проведения необходимых тестов, оказался близким к двум с половиной тысяч лет! По замыслу Бестужева ей предстояло не только ответить на вопрос, что означают отлитые на медальоне надписи и символы, но и попытаться выяснить, откуда этот медальон взялся у Дубянского.
— Как продвигается ваше исследование? — поинтересовался Сергей Михайлович. — Мне кажется, что среди всех загадок этой истории вам досталась наиболее трудная.
— Скорее, я бы сказала, наиболее интересная, — ответила Шувалова. — Так вот, у нас есть некоторые успехи. К примеру, мне удалось разобрать надпись с обратной стороны медальона. Это — древнееврейский язык.
— Неужели? И что же там написано?
Анна Николаевна достала ручку, взяла салфетку и каллиграфическим почерком вывела:
ןזמדק מדא.
— Это на иврите означает «Адам Кадмон».
— Адам Кадмон? Человек Первоначальный? Весьма любопытно…
— Браво, я приятно удивлена, что вы знаете это понятие. — Анна Николаевна с интересом посмотрела на Трубецкого.
