— Не успел я снять мундир и снова сесть на паровоз, как они начали сживать меня со света. Но скажите, кому же хочется остаться без куска хлеба? На мое место так и рвутся другие. Я, видите ли, ненадежен, говорят они, я нарушаю их приказания. Но ведь это случилось всего один раз, и то во время воздушного налета. Вы хорошо знаете, как все было. И вот, пожалуйста, никто ничего не помнит! Лучше бы они все подохли. Простите, вы ведь тоже там были. Ну как вам кажется, стоило рисковать жизнью для этих людей? Еще счастье, что жена взялась перекраивать сынишке штаны из моего мундира. Тут ей и попался конверт с вашим адресом. Вы единственный можете рассказать, как обстояло дело. Я часто сравниваю страх, которого натерпелся тогда, когда дрожал за свою жизнь, и страх, который испытываю сейчас, вот сегодня. Разумеется, война требует от человека всех сил, всех, до последней капли. Но вот ты с честью выдержал все испытания и выжил, и тогда приходят какие-то люди и начинают тебя медленно душить. Нет, так жить нельзя. Это ясно. И умереть тоже нельзя — в нас так много еще бурлит. Господа жрут, пьют и блудят, а на нашу долю остается один только страх да мерзкая канцелярщина. Простите, не знаю, кто вы по профессии, но, уверяю вас, во всем повинна наша бюрократическая машина. Вернее, повинна война, которая создает эти бюрократические учреждения и чиновников, стоящих у власти. А теперь все только и кричат, что положение напряженное, что готовится новая война! Нет, мы никогда не добьемся покоя!
Откровенность посетителя ошеломила Брунера. Он просто не решился сказать ему, во всяком случае в эту минуту, что он тоже чиновник.
Рассказчик же окончательно разволновался и, желая дать выход обуревавшему его возмущению, плюнул что было силы и громко крикнул: «Позор!» Затем, взяв себя в руки, он заговорил более или менее спокойно.
— Мне нужно во что бы то ни стало раздобыть справку. Справка — это самое главное. Удивительные люди! Они думают, что человеческую душу можно переписать на бумагу, а бумагу скрепить печатью. Удивительные люди!
Рассказчик вытащил из кармана пиджака помятый конверт.
— Посмотрите, вот он. Уцелел прямо чудом. Я взял отпуск и сказал жене: «Еду к нему». Вот и поехал по этому неразборчивому адресу, и, подумайте только, нашел вас. Оказывается, еще бывают чудеса в этом чудеснейшем из миров.
Он посмотрел на Брунера, и лицо его снова потеплело. Взаимное доверие, которое они почувствовали с первой минуты, как будто еще усилилось. Они смотрели друг другу в глаза и смеялись.
— А в чем вас обвиняют? — задумчиво спросил Брунер.
— В чем обвиняют? Право, не знаю. Они говорят, что я подозрительный элемент. Я, видите ли, нарушил правила железнодорожного движения. И вообще тут какое-то темное дело, — так они говорят. Стоит человеку покуситься на их заржавелый порядок, его сразу прогоняют. А вот если он покушается на другого человека…
Машинист повел плечами, сложил конверт и осторожно, словно драгоценность, опустил его снова в карман.
— Я, видите ли, угнал поезд, да еще тайком. Этого одного достаточно, чтобы навсегда подорвать доверие ко мне. Кто может поручиться, что в один прекрасный день я снова не выкину такой же фортель? Мое дело приобрело слишком громкую огласку, говорят они. Меня невозможно взять на государственную службу. Да мало ли, что они там говорят! Вот о себе они небось ничего не рассказывают. Тут они тише воды, ниже травы.
Он замолчал и уселся поглубже, словно все это время сидел на краешке стула.
— Видите ли, — продолжал гость, — самое трудное — принять решение на собственный страх и риск. Принять без всякого официального указания. Принимаешь решение, потом отвергаешь его, потом опять принимаешь… Не смейтесь, пожалуйста, что я философствую. Но я так много передумал с тех пор, как заварилось это дело о нарушении служебной дисциплины…
— Прекрасно понимаю, — горячо сказал Брунер. — Сделаю все, что в моих силах, но только поможет ли вам мое письменное подтверждение?
Он направился к столу.
«Вот в этом и состоит трагедия человека, способного понимать чужое горе, — пробормотал Брунер про себя. — Кажется, что это твое собственное, только увеличенное в сто раз».
— Пожалуйста, не подумайте, что я свихнулся и несу невесть что, — поспешно сказал гость. — Все документы при мне.
Он снова полез в карман.
— Иногда действительно кажется, что сходишь с ума. Во всяком случае, свихнуться можно.
— Я знаю эти документы и знаю их составителей, — сказал Брунер, отстраняя бумаги рукой, и, достав из папки копирку, начал писать. Он давно набил руку в составлении подобных документов. Скоро все было готово.
— Так!
Он вынул из машинки исписанный лист, быстро пробежал его глазами и поставил свою подпись.
Да, но свою ли? Почему-то она расплылась. Может быть, к ней примешался чужой почерк? Уж не уборщицы ли Элизы? Да, но под каким документом?
Он вложил документ на белой бумаге, который должен был возвратить человека к жизни, в белый конверт и протянул другу.
Они не расставались до отхода поезда. Только третий звонок вернул их к скучной действительности.
