– У них два двухсотых и у нас два трехсотых. Тела на палубе для опознания. Нашим, оказываем помощь, но они ничего объяснить не могут. Получили по балде непонятно от кого, и оружие у них даже не забрали.
– Прямо ниндзи какие-то, передразнил докладчика Литовченко. Найти, кто наших положил, хоть весь корабль перевернуть.
– Ну, что Господа офицеры, пойдем, посмотрим что там – скомандовал Литовченко и направился к спуску на верхнюю палубу.
На палубе лежал отдельно мичман Опанасенко и матрос с БЧ-7. Чуть в стороне доктор Свиридюк оказывал помощь двум охранникам.
– Их кто-то руками вырубил. Били по горлу, а могли убить и что самое главное никого не видели.
– Так, всех офицеров, мичманов и матросов корабля запереть в 100-ом коридоре до утра. Утром будем разбираться со всеми.
Подгоняя ударами автоматов, охранники погнали офицеров к 100-ому коридору на третью палубу. Туда уже сгонялись ничего не понимающие старшины и матросы. Герасимов молча посмотрел в сторону 17-ого схода, где еще недавно он таскал мешки с Антоном и Вадимом. У трапа на третью палубу отворачивая лицо, стоял Кузьма Гусаченко с автоматом и еле видной улыбкой.
Немного позже в 100-й коридор притащили в наручниках избитых и окровавленных – командира корабля Никифорова и командира БЧ-7 Муравьева. В коридоре расположился весь экипаж, кроме Гагулина и убитых мичмана и матроса БЧ-7. У входа в коридор на трапе встали сразу два охранника.
Офицеры сразу собрались в противоположном конце коридора. 100-ый коридор поперечный коридор, идущий с левого борта от рубки дежурного по кораблю на правый трап. Матросы, молча, ложились на пол, и засыпали.
Муравьев держал перед собой руки в наручниках. Свирюдюк чем-то примазывал его ссадины. Наконец Муравьев начал повествование:
– Если бы не этот хмырь Опанасенко, то мы все бы сделали. Уже разбили блоки, выбросили за борт почти все субблоки, а этот тут бежит от охранников прямо к нам прятаться. А за ним бегут охранники и стреляют. Пули по коридорам рикошетят. Подстрелили они его, а он к нам, к двери. Упал у двери входа на ФКП – Володя выскочил и попытался его затащить – тут они и его подстрелили – Муравьев смахнул слезу обеими руками – Мы затащили их вовнутрь, заперлись они стали ломать двери струбциной. Саша проскочил через маленький коффердам в КПУНИА и ушел, а я не успел, да и Володю не бросишь, а вдруг живой. Слышу шум перед дверью – хрип какой-то. Открываю два охранников в черном лежат, и никого. Только я вышел, поволок Володю в санчасть, как набежали опять эти черномордые, воткнули меня лицом в палубу и стали бить ногами. А когда они своих нашли, я думал вообще убьют. Повезло, что пришел их начальник, он меня и спас от расправы. Посмотрели, а Володя мертвый. Приволокли, к Литовченке, в салон флагмана, бросили на пол – он стал бить меня лежащего в наручниках ногами, а командир вступился, так они и его избили, и тоже в наручники посадили.
– Это Кузьма наверно попытался тебе помочь, но не успел – прошептал Герасимов.
Внезапно в дверь правого трапа раздался условный стук «Семерка» и наглухо закрытая дверь вдруг открылась. За дверью показалось лицо довольное лицо Кузьмы:
– Ну как вы тут? Помощь нужна?
– Какая к черту помощь? Мурзика надо вывести с корабля, а то его замордуют.
– За ним я и пришел – плотик ПСН-10 под бортом. Если хотите, можете все уходить. Ну, а нет, сколько можете на него посадите. Только аккуратнее пока темно и туман.
– Мы-то уйдем. А матросы и старшины? Нет, я своих людей не брошу, а вот Муравьеву приказываю убыть на «Смоленск», и этот твой матрос, который ускользнул как его Саша. Давайте вдвоем, ты Герасимов со своими матросами – вам больше нечего делать на корабле, ну и еще возьмете пятерых матросов – они здесь совсем, не при чем – приказал Никифоров.
Герасимов попытался протестовать, но командир был непреклонен:
– Отставить разговоры и вперед на «Смоленск». Завтра встретимся.
– Товарищ командир, а вы, вам то точно всего этого не простят.
– Забыл Саша морской закон, командир покидает корабль последним!
Кузьма, молча снял наручники, у Муравьева, и тихо пропал в темноте. За ним скользнули в темноту правого трапа, указанные командиром офицеры и матросы.
– Оставшимся теперь спать. Утро, вечера мудренее – приказал Никифоров, оставшимся.
Опанасенко не мог примириться с пропажей пятидесяти тысяч долларов. Завтра обыщут и отберут, все что нажито многомесячным трудом. Он еще вечером упаковал доллары в гальюне в целлофановый мешок, привязал для верности гантель. С трудом дождавшись темноты, он потихоньку вышел из своей каюты.
– Ты куда Микола – спросил проснувшийся молоденький мичман Швайковский.
– Да так живот прихватило Юра, я скоро приду.
Выход на верхнюю палубу был перекрыт и по левому и по правому бортам.
