Об огневой насыщенности ударов артиллерии можно судить по тому, что в двадцатидвухкилометровой полосе прорыва 64, 57 и 21-й армий было сосредоточено четыре тысячи сто орудий и минометов, что составляло общую плотность сто восемьдесят шесть стволов на один километр фронта. На главном же направлении 21-й армии насчитывалось по двести и более стволов.
Казалось бы, при таком мощном ударе противник должен сложить оружие, но он продолжал яростно сопротивляться, местами даже переходя в контратаки. Мы тогда не раз удивлялись, кажется, уж не на что было рассчитывать гитлеровцам, но они продолжали ожесточенно сражаться.
При допросах пленные солдаты и офицеры говорили о том, что боялись мести за содеянные ими преступления, не рассчитывая на пощаду, дрались, как смертники.
Итак, наступление развивалось успешно, но тут произошли два случая, о которых я хочу рассказать.
В самый разгар боя К. К. Рокоссовский, следивший в стереотрубу за наступлением 293-й стрелковой дивизии, которой командовал генерал П. Ф. Лагутин, подозвал меня:
— Иван Михайлович, посмотри, что там у тебя творится!
Я взглянул в стереотрубу и замер. Что такое? Впереди наступающих цепей идет кухня! Пар валит вовсю!
Звоню Лагутину.
— Слушай, старина, что это там у тебя творится? Разбахают сейчас кухню, всех оставишь голодными! Почему она у тебя впереди войск газует?
Последовал такой ответ:
— Товарищ командующий, противник по кухне бить не будет. По данным разведки, они там уже три дня ничего не ели!
Я передал ответ Лагутина, и все мы стали наблюдать за этим, никем из нас не виданным ранее зрелищем.
Отъедет кухня метров на сто, цепи поднимаются — и за ней! Прибавит кухня шаг, и воины следом. Никакой стрельбы! Видим, въезжает кухня в хутор, занятый немцами, бойцы за ней. Потом нам доложил Лагутин, что противник тут же сдался в плен. Построили пленных в колонну по одному — и накормили. Таким образом, без единого выстрела был взят этот хутор.
120-й стрелковой дивизией командовал полковник К. К. Джахуа, человек очень энергичный. Перед дивизией стояла задача перехватить железную дорогу Гумрак — Сталинград.
Наступление, как я говорил, в общем, шло хорошо, мы видели, как продвигаются вперед 51-я и 52-я гвардейские и 277-я дивизии, но вот почему-то 120-я не наступает.
Рокоссовский просит:
— Подтолкните 120-ю дивизию!
Вызываю по телефону Джахуа:
— Почему не наступаешь?!
— Товарищ командующий, скоро буду наступать.
Вдруг начальник штаба Певьковский говорит:
— Иван Михайлович, посмотрите, что делает 120-я дивизия!
У меня сердце екнуло. Наверное, бегут… Они находились от НП километрах в двух-трех. Местность ровная, погода ясная, и без стереотрубы видно все отлично. Взглянул и сам себе не верю — прямо из леса на боевые порядки немцев на полном ходу движется обоз! Кричу в телефон Джахуа:
— Ты что там безобразничаешь?
Рокоссовский спрашивает:
— Кого ты так кроешь?
— Посмотрите, что делает!
Рокоссовский взглянул в стереотрубу.
— Он что, пьяный? Глядите, глядите, немцы бегут! А обоз за ними!
Я опять ему кричу:
— Что ты делаешь?
— Прорыв делаю.
Когда потом Н. Н. Воронов немцев допрашивал, поинтересовался:
— Почему бежали от обоза?
Они ответили:
— А мы думали, что окружены, раз идет обоз…
Уже после войны мы служили с генералом Джахуа в Белорусском военном округе. Если дела шли не очень хорошо, я ему говорил: «Это тебе не на войне немцев обозом гнать…»
Чем ближе мы подходили к Сталинграду, тем ужаснее были картины прошедших здесь боев. На дорогах, обочинах сидели и лежали немецкие солдаты и офицеры, те, кто не мог уйти, побитые, обмороженные, брошенные…
Я думал тогда о том, насколько же слепо верили они, что Гитлер поможет им выйти из окружения. Сулил он им это каждый день, сам, конечно, отлично понимая обреченность своих войск.
За четыре дня тяжелых боев мы смогли продвинуться всего на десять — пятнадцать километров. Правда, левофланговые 298-я, 293-я стрелковые дивизии и 51-я и 52-я гвардейские стрелковые дивизии нашей армии продвигались быстрее и освободили восточную окраину важного опорного пункта Гумрак.
25 января войска армии полностью освободили Гумрак, перерезав железнодорожную линию Гумрак — Сталинград.
У Гумрака оказался лагерь наших военнопленных. О том, как их содержали фашисты, не буду писать, об этом известно всему миру.
Мне было приказано всех наших бойцов, бывших военнопленных, хорошо одеть, обуть, подлечить, накормить, дать им отдых на десять — пятнадцать дней и затем отправить в тыл.
Я побеседовал с этими воинами и убедился, что настроенно у людей такое, что готовы они в любую минуту идти драться с фашистами насмерть, чтобы отомстить за все унижения и муки, за гибель своих товарищей. Рвутся в бой люди! Можно было их понять.
Поскольку передо мной стояла очень сложная и ответственная задача по расчленению группировки противника, я отобрал из бывших военнопленных около восьми тысяч человек, сформировал из них восемь батальонов, вооружил и отправил в дивизии. Поступил я, наверное, не очень правильно, но были у меня, казалось, для этого основания.
Дня через два звонит К. К. Рокоссовский:
