Лишенный возможности приврать об игумене Алипии в серьезном издании, охочий до жареных интервью господин Шемякин использовал наиболее подходящую для таких целей многомиллионную «Экспресс-газету», где среди изобилия порнокартинок поплакался приехавшим к нему в американское имение собеседникам, как насильно спаивал его гуляка-наместник – «замечательный человек, у которого всякий вечер было офицерское застолье». Присвоив себе должность келейника, прислуживающего настоятелю, и не подумал горе-мемуарист, что тогда, в 1961 году, только начинал батюшка труднейшую работу по возрождению из руин Печорской обители, отдавая каждую минуту насущным заботам, встречая мощное сопротивление со стороны клевретов Хрущева, пообещавшего русским людям «показать последнего попа». Не учел маэстро, что назначил на ответственное место монаха Троице-Сергиевой лавры Алипия ее игумен Патриарх Алексий I. Ценил в нем Святейший глубокую веру, дар художника-реставратора, но никак не гуляку лихого и бражника. Советую господину Шемякину почитать недавно опубликованные в «Псковских хрониках» документы из архивов КГБ, полные доносов, обвиняющих архимандрита Алипия в борьбе с атеистическими установками и требующих заменить его более сговорчивым монахом. С какой радостью ухватились бы доносчики за алкогольную зависимость наместника и препроводили в ближайший вытрезвитель. Много лет провел я бок о бок с батюшкой, присутствовал на самых различных монастырских трапезах – от строгих постных до торжественных праздничных приемов. Келейник всегда наливал в рюмку архимандрита чай, имитирующий коньяк, которым угощались гости.
Болтливая исповедь господина Шемякина в «Экспресс-газете» – типичный образчик российской свободы слова. Справедливо возмущается он своими коллегами по творческому цеху – «дерьмовыми концептуалистами, обнажающимися на публике, лающими, выставляющими на швыдковских биеннале экскременты, а за такие «шедевры», как клетка с чучелом и рукописями, обгаживаемыми живыми курами, получающими золотые медали Академии художеств России, приватизированной ненасытным Зурабом Церетели». Живописны и зрелищны сценки совместного пьянства и мордобоев промеж Шемякиным и доморощенным революционером Лимоновым, твердо следующим по ленинскому пути. Герои веселых пассажей стоят один другого. Но постоянно тянет Шемякина постоять на одной доске с сильными мира сего. «Я Аникушину, академику мировой величины (!), прошлой зимой посылал из Америки дубленку, чтобы старик не замерзал. Единственное теплое пальто с него сняли на улице посреди белого дня, и он в слезах в одном пиджаке домой бежал». Хлестаков здесь отдыхает! Аникушин – известный скульптор – при жизни был настолько материально обеспечен, что мог бы и Шемякину дубленку со своего плеча пожаловать.
С псковским писателем, литературоведом, другом Валентином Курбатовым
Завравшемуся художнику, прекрасно знающему историю мирового искусства, собравшему уникальную библиотеку-музей, следует почаще вспоминать благодарственную свою надпись на гравюре Богоматери, посвященную архимандриту Алипию. Вместо того чтобы уродовать прекрасный облик центра Москвы изваяниями человеческих пороков и стремиться запечатлеть в бронзе порушившего Санкт-Петербург Собчака, отдать дань памяти директору Эрмитажа М. И. Артамонову, изгнанному из музея партийными бонзами за разрешение показать первую шемякинскую выставку в его помещении. Нужно мэтру покаяться и перед ушедшим из жизни художником Михаилом Шварцманом, который забывчивому тезке щедро преподал азы изобразительного искусства и вытащил из беды, случившейся с изгнанником в «гостеприимной» Франции. Покаяться за то, что на свою персональную выставку в Центральном Доме художника обласканный либералами-перестройщиками возвращенец пригласил важнейших дип, вип и других персон. Только про Михаила Матвеевича в суматохе забыл. А это хуже завирального синдрома и носит другой диагноз.
Мне часто приходится читать и слышать самые разные мнения о русской интеллигенции, о ее роли в судьбе России. Так сложилось, что сегодня понятие «интеллигентный человек» воспринимается как понятие положительное, комплимент. С другой стороны, Лев Николаевич Гумилев слово «интеллигент» воспринимал как ругательство. В ряде работ мыслителей начала XX века интеллигенция понимается как секта. Кто-то и сегодня считает, что есть образованные люди, созидатели, а есть интеллигенция, которая внесла отнюдь не созидающий вклад в историю России.
У меня возникает рифмованное сравнение: интеллигенция – индульгенция. Публика, которой дали образование, попав в сферу культуры, как бы получила определенную индульгенцию от общества. Но вот отрабатывает ли она свою роль?
