— Мы все ведем эту войну, Вассерман! — произносит Найгель хрипловатым казенным голосом. — Это все не так просто, как тебе представляется. Да, у нас есть моральное право убивать даже матерей с младенцами, и это закаляет, как совершенно справедливо утверждает рейхсфюрер. Вселяет мужество в наши души. Укрепляет сознание. Учит принимать ответственные решения. И в силу нашей природной, естественной сдержанности и тактичности мы никогда не беседуем об этом даже между собой. Никто, кроме тебя, не слышал от меня об этом. И ты тоже будешь молчать. Это война тихая, незаметная, но каждый из нас обязан участвовать в ней. Хорошо, я согласен: есть, разумеется, исключения. Штауке, например. Он получает от этого болезненное удовольствие. Не станем отрицать — имеются и такие. Но настоящий сознательный офицер СС не смеет наслаждаться своей работой. Известно ли тебе, например, что Гитлер сам лично приезжал сюда, в наш лагерь, чтобы понаблюдать за нами во время проведения селекции и установить, позволяем ли мы проявиться на наших лицах каким-либо чувствам? Не известно? Так вот… Тайная война, как я уже сказал. И побеждает тот, кто умеет в самый сильный ливень проскочить сухим между капель… Тот, кто понимает, что наше движение требует особых жертв. Мы воюем тут на передней линии фронта — прокладываем окончательный бесповоротный раздел между двумя видами человечества. И в силу этого мы подвержены многим опасностям. Чтобы оставаться хорошим офицером, иногда приходится, как я уже сказал, принимать сложные решения, например отправлять во временный отпуск часть этого органа… Этой машины, которая гоняет… — Он упирает два прямых пальца в свою грудь, указывая на то место, где у человека полагается быть сердцу. — Отправлять на некоторое время, пока не кончится война… А затем вернуть эту часть обратно и наслаждаться нашей новой жизнью и нашим великим Рейхом… Послушай, я хочу рассказать тебе что-то такое, о чем никто другой не знает, — тебе можно рассказать, с тобой это все по-другому, поскольку ничему, так сказать, не принадлежит…
Вассерман уставился на него внимательнейшим взглядом и уже понимает — как и я, впрочем, — что именно произошло тут, в этой Белой комнате, где действуют особые физические и литературные законы, несокрушимые законы абсолютного пространства. Поскольку мы оба, и Вассерман, и я, уже скинули с себя первейшую и самую важную обязанность писателя очертить характеры своих героев и ситуации, в которых им предстоит действовать, но временно предпочли пренебречь детальной разработкой персоны Найгеля — или, по крайней мере, отложили это не слишком приятное занятие «на потом», — немец тотчас, уловив нашу брезгливость, а может, и некоторый страх перед ним, воспользовался этой оплошностью и — надо признать, с умом и с завидной хваткой — расширил насколько возможно свое жизненное пространство,
Вассерман вздыхает и трет обеими руками усталые глаза. Слабым, очень печальным голосом он начинает возражать Найгелю:
