— Части, которые можно вынуть и по прошествии некоторого времени вставить на место, существуют, герр Найгель, только в механических предметах. А персона, герр Найгель, и душа, и разум, и сердце — ай, чтобы они остались последним моим утешением! — они не сродни даже самому сложному станку, и обязан ты прожить свою жизнь слабым человеком из плоти и крови, а не големом из стали или из глины, и если придет тебе в голову такая причуда: вынуть из груди твоей сердечную боль или из головы мучительные сомнения, из души твоей хоть одну деталь, чтобы переделать себя в машину, не знающую никакой порчи и усталости, собственными своими руками превратить живое свое сердце в бесчувственный мотор, то исправлению эта операция поддается трудно. Совсем никак не поддается. Потому что для того, чтобы произвести исправление, нужно обладать душой, а души-то и нет! И даже если сыщется какой-нибудь другой владелец души, который из любви к тебе прежнему пожелает помочь, очень трудной и почти безнадежной будет его задача. А между машинами не может существовать любви — машина машине не поможет. И тот, кто для пользы дела превращает себя в машину, очень скоро начнет думать, что все вокруг него сделаны в точности, как он, а отличных от себя вообще не сможет увидеть. Или от зависти к этим на него не похожим пожелает избавиться от них. Или от презрения к их слабостям. И возможно, конечно, герр Найгель, сделаться нам беспредельными циникёрами и сказать, что все мы, в сущности, механизмы — автоматы пищеварения, и размножения, и пусть даже мышления и речи, и замечу я, как бы тебе в поддержку, что даже любовь, которую мы питаем к подруге жизни, эта вечная возвышенная любовь, может вдруг замениться на новую, такую же сердечную, если, не дай Бог, постигнет несчастье нашу избранницу, и выяснится, с позволения сказать, что и новый башмак не хуже прежнего, как раз под пару нам. Также и ребенок, который родится у нас, которого мы любим иногда до удушья, до спазмы в горле любим, и вот, если другой родился бы вместо этого — и его любили бы в той же мере. Вообще, сосуды, которыми мы оснащаемся: котлы, и кастрюли, и тарелки наши, одни и те же сосуды, но жизнь всякого из нас наполняет их особыми, невиданными и разнообразными кушаньями, и правильнее будет сказать: — Да, машины и автоматы, но есть в нас еще чуточка чего-то, что не умею я выразить по имени, и требует оно тяжкого труда и усилия. Действительно так — усилия, которое требуется нам приложить, любя именно эту женщину или именно этого ребенка, искры, мерцающей между двумя смертными, подающей знак от тленного тленному, но только между этими двумя, и никогда не вспыхнет она между двумя другими, ай, это тот единственный разъем, который позволяет замкнуть только наши две цепи электричества, проникнуть из наших пределов в их пределы. И назову это выбором. Так мало дано нам выбирать, и именно поэтому нельзя нам отказываться от выбора… Это я хотел сказать, да, только все усложнилось, искривилось немного, ну так что?.. Ведь не привык я к речам… Извини уж меня за многую сентиментальность…
Теперь он умолкает, смущенный и раскрасневшийся. Я чувствую, что им только дай, так и будут часами рассуждать об этих материях, спорить и возмущаться и никогда не сдвинутся с места. Я вижу, что оба возбуждены и рассержены, но меня в данный момент интересует только рассказ Вассермана. Рассказ, и ничто другое. Вернее, каким образом немудреное это повествование сумело «заразить Найгеля человечностью» — вот что хотелось бы мне понять. Но прежде всего требовалось выяснить, что это за «некоторый абсолютно личный инцидент», из-за которого Найгель вынужден изо дня в день тренировать свою жестокость и закалять свое бездушие. Я попытался привлечь к разгадке этой таинственной истории Аншела Вассермана, но тот содрогнулся (без всякой разумной причины, по моему разумению), услышав, что я прочу его в Шерлоки Холмсы, и решительно отверг мою просьбу:
— Но пойми сам: нет у меня права делать такие вещи! Торопить конец, то есть ставить телегу впереди лошади. Всему свое время, Шлеймеле. И возможно, есть у нас долг перед самим рассказом, рассказом как отдельным независимым существом, с дыханием в носу и жизненным соком в утробе его, перед этим таинственным и притягивающим сердце творением, пугливым, и ранимым, и нежным — нельзя нам искажать и выворачивать его и ломать ему кости, лишь бы подходил к нашим потребностям, приспосабливать к нашим пожеланиям, к томлению нашего сердца и нетерпению нашего духа! Не дай Бог сделать нам это — тотчас вылупится нам тут из своего яйца эдакий
— А теперь, герр Найгель, — говорит Аншел Вассерман строго, — если пожелаешь, прочту тебе.
