Как же я брезговал всеми этими многочисленными документами и воспоминаниями, содержавшими подобные утверждения, до чего же отвратительны были мне эти слезные, «разрывающие сердце» уверения Кайзлера и ему подобных в неизменной трепетной любви к супруге и двоим-троим милым очаровательным деткам, а также к симпатичной канарейке, содержавшейся в клетке на подоконнике. Омерзительны были мне их попытки выглядеть человеческими существами!
— Покамест, — произносит Вассерман устало. — Покамест вы их любите.
Но Найгель, миссионер, приобщающий дикаря к основам новой религии, не отчаивается:
— Мы поклялись любить фюрера, Рейх и свои семьи. Именно в этом порядке. Эти три любви дают нам право и силы делать то, что мы делаем — что нам приказывают делать.
Еврей снова вскакивает со своего стула, возмущенно машет руками и кричит сорванным дребезжащим голосом:
— Придет день, и вы восстанете на своих жен и детей, уничтожите, зарежете всех поголовно, если только пришлют вам такой приказ! — Он пытается выкрикнуть еще что-то, но судорога, перехватившая его горло, позволяет вырваться оттуда лишь нечленораздельному кваканью и кудахтанью. — Как же! Ведь приказ! Священный приказ! — пищит он, преодолевая спазмы.
Найгель смотрит на него с нескрываемым презрением, но ощущение неизмеримого собственного превосходства заставляет его сдержаться и усмехнуться. Он терпеливо выжидает, пока Вассерман в изнеможении умолкнет, а затем спокойно и четко излагает свою концепцию:
— Не стану отрицать, идеология нашего движения достаточно сурова. Полна крайних, бескомпромиссных требований, но ведь это единственный шанс преуспеть и достичь поставленной цели. Не забывай, что многие другие радикальные движения или революции потерпели поражение — да, можно сказать, постоянно терпели поражение! — и только из-за того, что шарахались от чрезмерной жесткости, шли на уступки, оказывались бессильны противостоять человеческим слабостям, на каждом шагу спотыкались о твою хваленую любовь и милосердие! — Он готов открыть Вассерману, что «и у нас бывают подобные прискорбные случаи, когда люди не выдерживают и ломаются». — Это ни для кого не секрет. Я сам знал прекрасного, храброго и дисциплинированного офицера, который покончил с собой, потому что его вдруг начали преследовать кошмары, будто он должен ликвидировать собственную жену и дочерей. Да, представь себе. Но война — суровая вещь, и в каждой войне есть свои дезертиры, трусы и предатели!
Тут я хочу вложить в его уста — как фактическое доказательство, вернее, как веское подтверждение его слов — отрывок из речи Гиммлера, произнесенной им перед высшими офицерами СС в Познани 4 октября 1943 года: «Я хочу с предельной откровенностью обсудить с вами один очень тяжелый вопрос… Тридцатого июня 1934 года мы, не мешкая, исполнили свой долг, поставили к стенке и расстреляли оступившихся товарищей, и после того не обсуждали случившееся, и не станем делать это в будущем — это, слава Богу, наше природное, естественное чувство такта — не беседовать никогда об этом между собой. Тогдашняя операция потрясла каждого из нас, но вместе с тем каждому было ясно, что он сделает это снова, если ему это будет приказано в следующий раз… Легко сказать: „Еврейский народ будет уничтожен“ — так говорит каждый член партии, — это ясно написано в нашей теории: ликвидация евреев, уничтожение их — и мы это исполним. Но вдруг приходят восемьдесят миллионов честных немцев, и у каждого свой порядочный еврей. Разумеется, все остальные — свиньи, но его еврей — отличный. Из всех говорящих это ни один не видел собственными глазами и не пережил, в отличие от большинства из вас, что такое сто лежащих рядом трупов, или пятьсот, или тысяча. Выдержать это и, за исключением отдельных случаев человеческой слабости, остаться порядочным — вот что нас закалило… Несколько членов СС — их было немного — оступились, и их ждет безжалостная кара. У нас есть моральное право и обязанность перед нашим народом уничтожить другой народ… В заключение можно сказать, что мы выполнили этот тяжкий долг и никакой ущерб не был нанесен нашей сути, нашей душе, нашему характеру…»
