Напротив нас строился дом. Я подъехал туда, и за две бутылки водки мне в машинку погрузили мешки цемента, песка и извести. Я подвёз всё это к своему подъезду. Лифт ещё не работал, а мешки были неподъёмны. Поэтому я пересыпал и цемент, и песок в вёдра и таскал их на восьмой этаж. В парадном слышал бодрый, слаженный хор: «Не смей слабым казаться! Не смей сильных бояться! Умей в пекло бросаться!..» – это распевались мои маляры. Когда я затащил в квартиру все материалы, маляры потребовали поесть «чего-нибудь варёного». Я подогрел суп, который приготовила Майя. Пока я разливал его по тарелкам, мои мастера демонстративно к пище не притрагивались, очевидно, они брезгали есть в моём присутствии.
Подкрепившись, маляры развели что-то жидкое и нехорошее и стали пачкать этой гадостью кухонные стены. Это называлось штукатуркой. Технология была очень проста: они взмахивали шпаклями, и гадость летела в сторону, противоположную от места назначения. Благодаря такой технологии одновременно штукатурились полы, оконные стёкла, умывальник и я. Я был заштукатурен с головы до ног. Меня можно было уже грунтовать и белить. Но маляры не стали этого делать. Расплескав гадость по всей кухне, они сообщили, что уезжают на областной смотр художественной самодеятельности.
– Надолго? – в ужасе выдавил я из себя.
– На неделю. А ежели пофартит, то прямо оттудова шибанём на республиканский смотр! – поделился со мною радостной надеждой Детина.
– А… а как же моя квартира?
– Ты что, малец, не желаешь нам удачи? – упрекнул меня парнишка-подросток.
– Но прежде вы обязаны окончить ремонт!
Интеллигент с печальной укоризной положил мне на плечо бледную руку.
– А, знаете, я бы с вами в разведку не пошёл. – Потом подумал и философски добавил. – Я бы вообще в разведку не пошёл.
Маляры не вернулись ни через неделю, ни через две: очевидно, они прошли и на всесоюзный смотр. Но, честно говоря, я их и не ждал: на той же соседней стройке я, познакомился с прорабом, пообещал ему заплатить, и стройка остановилась: все рабочие с этого участка пришли ко мне, уложили заново паркет, восстановили разрушенную кухню, ванную, туалет и обложили их кафелем. Всё это было проделано за один день, с утра до вечера и я ещё раз, воочию, убедился, что такое мощь большой комсомольской стройки.
Но всё это было уже потом, после новоселья, о котором я сейчас расскажу.
В квартиру мы въехали четвёртого ноября. Приближался праздник «Великой Октябрьской революции». К революции я относился скептически, а праздники любил, поэтому позвонил в Одессу и пригласил наших друзей-художников праздновать в новой квартире. Они радостно откликнулись, и назавтра пришла телеграмма – до сих пор помню её содержание:
Они вошли в дом, неся на шампурах жареных кур и уток, которых зажарили в Одессе и, каким-то особым способом, сохранили их ещё горячими. Квартира была пустой: всю старую мебель мы оставили, привезли только ковры и книги. Поэтому в одной из комнат расстелили самый большой ковёр, сверху – скатерть, на скатерть выставили все продукты и пировали, как римляне, возлегая на подушках.
Назавтра было назначено официальное новоселье, ожидалось пятьдесят гостей. Куда сажать?.. На чём есть?.. Но Артурчик прервал мои стенания: «Ерунда! Не волнуйся! Езжай за продуктами – я уже всё придумал!». Когда я вернулся с покупками, в самой большой комнате стоял огромный стол, сооружённый из дверей, которые он снял с петель и уложил на подставки из книг. На таких же подставках лежали доски, вытащенные с балкона и превращённые в скамейки.
Это было самое весёлое новоселье в моей жизни: стимулировали молодость и роскошная квартира. Веселье переполняло, мы дурачились всю ночь, пели импровизированные частушки, танцевали до изнеможения. Артур добрался до Майиных вещей и каждый раз появлялся в новом платье, устраивая полустрептиз… На балконе стоял огромный торт, который не поместился в холодильнике: он был диаметром, наверное, с полметра. О торте знали, торт ждали. Когда все изрядно выпили, муж моей двоюродной сестры Гена решил прогуляться по балкону и в темноте наступил на торт. Он вышел оттуда с прилипшей к туфле половиной торта. Гости стали хохотать, а я скомандовал: «Стоп!», и все бросились к нему срезать чистые куски, а ему объявили, что он теперь не получит ни крошки – пусть облизывает свою туфлю. С тех пор Гена получил кличку – Тортодав.
