В то время я уже был членом Союза кинематографистов и членом Союза театральных деятелей, и мне периодически стали присылать всяких иностранных гостей, чтобы показать, как живут советские писатели. Сначала меня это забавляло, а потом надоело, и я решил отделаться от этих визитов. Случай представился очень скоро: меня настоятельно попросили принять какого-то известного французского журналиста вместе с переводчиком. Я поводил их по квартире, француз изумлялся оформлению каждой комнаты, восхищался моим гербом, а когда я ввёл его в бар, он просто пришёл в экстаз. Но я ему объяснил, что нечему удивляться, потому что у каждого советского писателя есть аналогичный бар, который ему необходим для вдохновения, что в Союз Писателей не принимают, пока у тебя нет бара, а если ты ещё не в состоянии сам сделать себе бар, то тебе его делает государство… Совершенно потрясённый этой информацией, француз лихорадочно её записывал… Назавтра мне в ужасе позвонил какой-то чиновник:
– Что вы ему наговорили?! Он же всё это опубликует!
– А вы больше не присылайте ко мне иностранных гастролёров, – ехидно улыбаясь в трубку, ответил я.
Но гостей хватало и без иностранцев. Радушная хозяйка Майя, приходя с работы, успевала приготовить много разных блюд (она готовила быстро, радостно и очень вкусно). Даже когда она голодала, пытаясь избавиться от своих болезней, ей всё равно приходилось стоять у плиты, потому что поток гостей не иссякал. Тогда она протягивала мне ложку какой-нибудь подливы и просила:
– Попробуй, достаточно ли соли?
Голодала она по методе Брегга: один день в неделю, три дня в месяц, десять дней в квартал, и раз в году – голодала по месяцу. Когда я читал, что кто-то где-то объявил голодовку, не ест уже целых три дня, и об этом трубят все газеты, я призывал Майю:
– Мне обидно: ты тихо голодаешь и об этом никто не знает – преврати свою голодовку в политическую, то в защиту Манолиса Глезоса, то за свободу Анджелы Дэвис – и весь Мир будет тебе аплодировать!..
Конечно, её сила воли не могла не вызывать восхищения.
– Как ты можешь? – поражался я, когда она на двадцатый день голода бежала в магазин и возвращалась с продуктами.
– А мне легко, я как будто летаю.
Однажды я решил проверить и свою волю, проголодал двое суток, после чего заявил Майе:
– Знаешь, я мог бы голодать ещё, но дни стали очень длинными и унылыми: исчезли завтраки, обеды, ужины – мне стало скучно жить.
И я вернулся к застольям.
Владимир Соломонович Поляков – молодым это имя сегодня не известно, а в шестидесятые-семидесятые годы он был одним из самых популярных писателей-юмористов: на его произведениях вырос и победно стартовал Аркадий Райкин, его сценки и монологи читали на всех эстрадах Советского Союза, во многих театрах шли его пьесы и, наконец, фильм «Карнавальная ночь, по сценарию Полякова и Ласкина, стал непревзойдённым шлягером тех лет и открыл стране талант Людмилы Гурченко.
Неугомонный и творчески одержимый, Поляков в конце шестидесятых сотворил невозможное: организовал Театр миниатюр, стал его художественным руководителем и с огромным успехом гастролировал по стране. Во время гастролей в Киеве, он пригласил меня и Роберта к себе в гостиницу, чтобы посмотреть на «племя молодое, незнакомое».
Мы мило пообщались и оставили ему две сценки, которые, как нам казалось, могли войти в репертуар его театра. Через два дня он снова пригласил нас для разговора. В просторном номере сидело ещё несколько артистов театра.
– Ну, что ж, мальчики, мы все прочитали ваши миниатюры и считаем, что они интересны, – произнёс мэтр. – Я их включаю в послезавтрашний спектакль.
Мы с Робертом очень обрадовались.
– Спасибо, – поблагодарил я и поинтересовался. – А что значит, послезавтрашний спектакль?
– Этот, сегодняшний, спектакль мы закрываем в мае и готовим новый, – объяснил Поляков. – Выпускаем его в сентябре, работаем год, потом приступаем к следующему, в который и войдут ваши миниатюры.
– Это значит, только через полтора года? – огорчённо уточнил Роберт.
– Приблизительно, так, – подтвердил Поляков.
Я забрал лежащие на столике две наших сценки и встал.
– Ещё раз спасибо, Владимир Соломонович, за добрые слова, но мы не хотим столько ждать. Я надеюсь, мы найдём коллектив, который поставит их не послезавтра, а сегодня.
Поляков явно не ожидал такой реакции. Его лицо покрылось красными пятнами, он раздражённо и резко произнёс:
– Ну, знаете… В вашем возрасте, в вашем положении я был бы счастлив, если б столичный театр включил мои работы в свой репертуар!
Как сообщил потом Роберт, моё лицо покрылось такими же пятнами.
– Значит, мы, в своём возрасте, находимся в лучшем положении, чем вы были в нашем!
