Смех бессмертных полностью

Об этом не писали в новостях, об этом не кричали экоактивисты, об этом не говорили даже на форумах разной степени адекватности, но и я, и Грецион, и другие актеры в этой безумной шекспировской трагикомедии, полной рассуждающих Гамлетов – бессмысленное to be or not to be, – видели черный снег собственными глазами. Хотите верьте, хотите нет, но пошел он и на моей проклятой картине. Что испытал я в тот момент, как описать это? Не страх, не восхищение, не гордость собой, скорее… нет, их нельзя разделить, их не получится расчленить, как лягушку на столе студента-биолога. То был коктейль серо-буро-малинового цвета, отменное варево, опьяняющее с первого глотка. Я сидел перед картиной, раскрыв рот. Не знал, что делать. И так уж вышло – мне горестно признавать! – что я стал альфа и омега всей этой истории, ее началом и концом; я прогремел первое слово, воскликнул «да будет свет!» и самолично погасил его – послюнявив пальцы, затушил все звезды во Вселенной.

Что оставалось делать? Когда нереальное приходит в жизнь, первый, защитный и самый правильный рефлекс – избавиться от него, вычеркнуть, отменить, замазать слоем белой краски, взять на себя роль коммунальщика вселенной. О, вы еще встретите того, кто делал это слишком рьяно!

Икота, икота, перейди на Федота… не делайте из меня монстра, прошу вас, я не верил в проклятья, только в чудеса. И картина казалась мне слишком чудесной, не давала покоя: так может, подумал я, тогда еще слишком наивный, она предназначена кому-то другому? Можете сказать, что я просто сбежал от проблем. Ваше право. Так или иначе…

Решение оказалось элементарным.

Я продал картину.

бог

Сердце твое – ястребиное, голова – петушиная, руки-ноги – змеиные; ты чародей кабиров, ослабляющий оковы первородной сущности, ты – высшее создание, ты полнота вселенной, ты единство бесчисленных эонов, ты – 365.

Ты – это я.

профессор

Ночь прошла спокойно, без снов, без видений, без галлюцинаций.

Теперь, когда Грецион лежит в кровати, свернувшись в позе эмбриона и лениво потягиваясь, его это пугает. Затишье перед бурей. Молчание перед ревом Иерихонской трубы.

Он завтракает: чеснок с черным хлебом, мерзкий травяной чай – второй прописали врачи, про первый вычитал в интернете, и слушается советов пустых – серый человечек на фоне – аватаров лишь потому, что сам читал нечто подобное в одной книге еще по молодости; тогда удивился, посмеялся, но отчего-то запомнил. Заканчивает завтрак, следом выпивает успокоительные таблетки – осталось совсем немного, а ведь и трех дней не прошло, скоро снова в аптеку, – принимает целебную ванную, возвращается на кухню. На телефоне – пять пропущенных от декана. Добавляет в черный список.

Грецион спешит на последнюю лекцию. Открытую.

Такие старался читать как можно чаще, всегда любил больше других: и как не любить, когда никто не требует работать по программе, давать домашние задания, никто не контролирует? Либо сам договаривался с библиотеками, культурными центрами, барами, кофейнями, либо приглашали его, обычно присылая сообщение в социальных сетях: мол, здравствуйте, наслышаны, будем рады вас видеть, только простите, не можем заплатить, сами понимаете. Он и не просил, потому что вместо денег давали чай, кофе, миндальное печенье, иногда даже пирожные из соседней кофейни, а порой – некрепкие, но вкусные коктейли; давали хорошие малотиражные книги; давали теплое общение до и после лекции и захлестывающий прилив счастья во время; давали, в конце концов, интересные вопросы, а не заданные просто так, для галочки красной ручкой в очередном списке «обязательно к вопрошанию», «обязательно к прочтению». Грецион всегда серьезно готовился к таким лекциям, но никогда не относился к ним слишком серьезно. Это игра, как и все вокруг, он знает ее правила наизусть: в голове корнями мирового древа переплетаются прослушанные лекции, прочитанные книги, просмотренные ролики, пролистанные социальные сети; как любой ученый, он знает свой предмет на зубок, готовит только шпаргалки для памяти. Но, в отличие от любого другого ученого, он знает капельку больше, он складывает, умножает, компилирует и создает цветные коллажи эпох и мифологий, смотря зорче остальных – в дали волшебной Касталии, горизонт которой туманен, а берега охраняют шторма и водовороты выдумок и фокусов, пережевывающие галеоны академичной учености. Грецион же – часто проговаривал это на лекциях, – проплывает на своей лодке у самых волшебных берегов, довольствуется умозрительной игрой в бисер, но ступить на неизведанные земли все же не пытается; что, если это просто иллюзия заморского кудесника?

Но иллюзия ли?