Смех бессмертных полностью

Он входит в кофейню, куда много раз хотел напроситься сам, но руки не доходили. А тут написали владельцы, позвали говорить о темных ночных богах, будто предчувствуя его судьбу, будто зная, что это – последняя лекция. Объяснили: «Такое людям интересно». Нашли место в насыщенной программе. Зал уже полон, все столики, кроме лекторского, сбоку от экрана, заняты; Грециону приготовили чашку кофе – спасительный эликсир после чеснока, горького отвара и ополаскивателя для рта, дубящего десны. Глоток кофе, два легких касания по экрану планшета, и Грецион начинает.

– Есть только два вида наук: науки о любви и науки о смерти.

Грецион замечает, как скользят по нему заинтересованные взгляды: присутствующие удивлены, жаждут продолжения, но он не дает желаемого сразу – выдерживает долгую, почти театральную паузу, улыбается, поправляет растрепанные волосы.

– Важнее и страшнее остальных только науки о любви к смерти – о смерти спасительной, о смерти, становящейся вратами к перерождению, о страстном поцелуе Эроса и Танатоса, о черных хтонических богах, диктующих правила земной жизни. Вы наверняка привыкли думать, например, что Геката – заурядная ночная колдунья, а Дионис – вечный пьяница. Мы смотрим на эти образы поверхностно, они слишком искажены масскультурой – ну вы же все хотя бы фрагментарно знакомы с диснеевским «Геркулесом»? И нам кажется, что Аид – вспыльчивый злодей, хотя на деле он – самый ответственный из богов, мрачный повелитель немых мертвецов, желающих только двух вещей: крови и забвения. Нам стоит, как Одиссею, прямо сейчас зарезать черного барана, чтобы говорить не с мертвыми, а с мрачными богами, богами любви и смерти, богами любви ко смерти – но обойдемся без жестокости, кофе с выпечкой тоже сойдут за жертву.

В зале раздаются два-три смешка – и Грецион, не прекращая улыбаться, продолжает, подхваченный потоком удивительно стройных для его нынешнего состояния слов и мыслей. Листает заметки, переключает слайды:

– Чтобы понять, о чем я говорю, нужно перестать связывать богов – в особенности умирающих и возрождающихся, типа Сабазия, Думузи, Осириса, Диониса, – со сменой временных циклов и аграрным… скажем так, культом. Знаете, как сказали бы об этом литераторы начала XX века? Это мещанское представление. Надеюсь, вы не обижаетесь. Миф – нечто большее, миф – матрица жизни, метафора невозможного, или, если вас не тошнит от упоминания старика Канта, метафора трансцендентального. Когда вы смотрите в хищные глаза мифа, не надо задавать вопрос: «как что-то происходит», надо спрашивать: «ради чего это происходит?» Ради чего вещи рождаются и умирают, ради чего восходит солнце, ради чего жизнь течет своим чередом? И говоря о любви к смерти, мы прежде всего говорим о том, что за гранью, о метафизическом, об идее, что лежит в основании мира. Я не утомил вас терминами? Среди вас наверняка сидят студенты, которым это все уже поперек горла стоит.

Тишина – слишком хороший индикатор громогласного ответа «не утомил».

– Отлично. Давайте снимем очки с изумрудными стеклами – думаю, старина Страшила нам этого простит, – и взглянем на черных богов смерти и возрождения с иной стороны. Хотел сказать с философской, но нет, не совсем верное слово. С мистической, или, вернее, орфической. Вы знаете, как в этом ключе мыслили противостояние Диониса и Аполлона, которое свело с ума дорогого Ницше? Аполлон был первородным огнем, первоначалом мира – вспомните Гераклита! – а Дионис, бог страдающий и возрождающийся, был процессом «разрыва», «растерзания» этого огня, этой изначальной Единой Сущности – если мы вспомним уже христианский мистицизм, привет псевдо-Дионисию Ареопагиту [8], – потому мистерии Диониса и называли «страстями». Так и пошло, гармония: аполлоническое совершенство, неизменно дополненное дионисийским хтоническим безумием. Нет ведь без этой безудержной, неконтролируемой, подсознательной энергии ни одного творческого человека – нечему подпитывать его замыслы, нечему разрывать изначальный огонь идеи, воплощая ее в материальном мире: картинами ли, стихами ли, романами ли. Именно поэтому миф о свежевании Марсия…