— Товарищ капитан, — продолжил Гордый будто с полуслова, как включенная на середине кассета, которая до того включалась и выключалась десятки раз. — Ну чисто символически, взлет-посадка, и все. Вам нетрудно, а мне позарез… Я и керосин оплачу, и все, что потребуется, всегда сделаю. Вы же знаете. Вообще всё, клянусь.
— Дядь Гена, я таких решений не принимаю, — ответил Земских с ужасно серьезным лицом. — Это начальство решает. Я с ним переговорю.
— Давайте я сам, — горячо предложил Гордый, смещаясь к выходу. — Он же в машине сидит?
Земских мягко преградил ему дорогу.
— Не-не-не, самому точно не надо, хуже сделаешь. Надейся и жди.
Гордый послушно замер, отступил и снова плюхнулся на табурет, тоскливо наблюдая в щель, как Земских, с трудом сдерживающий ухмылку, и второй капитан усаживаются в уазик и тот шумно трогается, оставив пустую тележку тосковать у двери. Палец Гордого вяло гулял по линиям ладони.
— Валентина Викторовна, зайдите ко мне, пожалуйста, — сказал Коновалов, высунувшись из кабинета ровно тогда, когда Валентина везла мимо в автоклавную тележку с биксами.
Подслушивал, что ли? Впрочем, биксы бренчали так, что в противоположном крыле слышно.
Главврач успел вернуться за стол, что было удивительно, учитывая его габариты и вальяжность. Он показал Валентине на гостевой стул, дождался, пока она неохотно присядет на краешек, и сказал, упреждая сетования на занятость:
— Да я быстро. Тамара не подошла, с вас начну. В Заречном районе вспышка кишечной инфекции. Пока вроде сами справляются, но предупредили, что, если еще день-два будет продолжаться, начнут тяжелых к нам перебрасывать.
— Как, вертолетами?
— Это сами уж как-нибудь решат. Явно вертолетами или «Аннушками», по земле тут здорового-то пока довезешь, от всего лечить придется. Я к чему: надо, во-первых, подготовиться к такому повороту, второй этаж расконсервировать и так далее. Во-вторых, надо иметь в виду, что вспышка может и до нас доползти.
— Это мы, конечно, всегда имеем в виду, Константин Аркадьич, но толку-то, если нас тут полторы калеки.
— Людей найдем, не волнуйтесь. И на временной основе, и я уже про постоянную думаю, в свете предстоящего роста нагрузки — ну, вы знаете про авиаполк.
Валентина кивнула. Скорая переброска в Михайловск авиаполка из Афганистана считалась строжайшей военной тайной, говорить о которой вслух было просто неприлично, но знал ее, как предписано классикой, каждый Мальчиш-Кибальчиш района.
Коновалов продолжил:
— Соответственно, сегодня я в Калинино поеду, там интернов из Томска привезли, надо присмотреться и тех, что получше, отобрать. Можем вместе съездить. А вечерком в кино — как раз новую французскую комедию крутят, «Трое мужчин и младенец в люльке». Коллеги обещали билеты оставить.
Кто бы сомневался, подумала Валентина, давя вздох. Коновалов подбивал к ней клинья давно и разнообразно, то нежно, то дружески, то деловито, как сейчас. При этом никогда не пережимал — и вообще мужик был неплохой, невредный и разведенный. Ну и что? На Земле пять миллиардов человек, почти половина — мужики, многие наверняка неплохие, невредные и разведенные либо ни разу не женатые. Это не повод любезничать. Каждого вниманием одаривать — внималка порвется.
— Спасибо, Константин Аркадьич, — вежливо сказала Валентина, вставая.
— Я комедии не люблю, а мужчин и люлек мне уже хватило.
Она вышла из кабинета, не слушая, что Коновалов говорит вслед, и не глядя, как крутит головой, хмурится или что он там делает в знак неодобрения.
Возможно, он ничего не говорил и не делал, экономя творческие способности для следующего раза. Флаг ему в руки.
Лебедка не пригодилась, но лесная дорога впечатляла. Ее трудно было назвать даже направлением. Уазик то и дело проламывался через кусты, ухал в ямы, а на корнях, валежинах и ухабах выплясывал «Яблочко» так усердно, что экипаж машины боевой ежеминутно пробовал прорвать головами брезентовую крышу, временами громко и больно попадая и в стальную штангу рамы.
Земских комментировал аттракцион с растущим ожесточением. И Нитенко, дядька вроде предельно мягкий и к унасекомливанию подчиненных не склонный, все-таки обратился, потирая отбитую макушку, к Игорю с горячей и довольно продолжительной речью. Игорь затравленно сгорбился над рулем.
Сабитов, конечно, помалкивал.
— Вроде прибыли, — несмело сказал Игорь в разгар выступления майора.
Нитенко по инерции произнес еще несколько слов и замолчал, озираясь.
Уазик, подскочив последний раз, вырвался на обширную поляну, покрытую кустарником. Невидимая под подростом дорога вела к ржавым воротам в заборе из колючей проволоки. На воротах виднелась ржавая, но разборчивая табличка «Хода нет! Опасно!». За воротами возвышался заросший бурьяном и молодыми деревцами холм в пару человек высотой.
Игорь остановил уазик у ворот, выключил движок и отвалился на спинку, обиженно глядя в сторону. Без рева мотора и скрежета коробки и демультипликатора было удивительно тихо. Даже птицы, кажется, помалкивали.
Только листья пробормотали коротко под порывом ветра и снова притаились.
Нитенко бодро сказал:
