Прапорщик Совпель заметил офицеров издали. Поравнявшись с ними, он скомандовал «Стой!», отчеканил строевой шаг и, поприветствовав с козырянием, доложил:
— Товарищ капитан, отделение наземного обслуживания проводит плановое занятие физподготовкой!
— Вольно, — скомандовал Земских прапорщику и отделению, и без того отдувавшемуся внутри противогазов не то что в вольных, а в разнообразно скрюченных позах. — Натаскиваем постоянно. Тяжело в учении — легко в бою.
Сабитов, поморщившись, прошел вдоль тяжело дышащего строя.
Срочники, оттягивавшие край резиновой маски под челюстью, при его приближении спешно вытягивали руки по швам. Сабитов остановился возле рослого ефрейтора, который дышал вполне непринужденно, да и пятна пота на его гимнастерке были поменьше, чем у остальных, и согласился:
— Легче легкого, вижу.
Переместив лицо к окулярам ефрейтора, он вполголоса добавил:
— Сам себя не перехитри, ефрейтор. Смерть от зомана — штука неприятная.
Сабитов тюкнул пальцем себе под нос и, козырнув, ушел к следующему ангару.
Земских, окатив свирепым взглядом прапорщика, поспешил следом.
Совпель, выкатив глаза, рявкнул:
— Доскин, ко мне! Снял противогаз быстро!
Он протянул руку. Ефрейтор, подойдя, неохотно содрал маску с не слишком утомленного и совсем не испуганного лица и подал ее прапорщику. Ощупав клапанную коробку, тот швырнул маску обратно Доскину и скомандовал, вытирая пальцы о брюки:
— Клапан на место быстро вставил, десять кругов в темпе, пока отделение отдыхает, и два дня на воротах стоишь, а по вечерам три километра в противогазе. С клапанами. Еще один такой фокус — на губе сгною, внял?
Выполнять.
Совпель проследил за тем, как Доскин, пошарив в кармане, неохотно прилаживает на место лепесток вдыхательного клапана, показал, чтобы тот надел маску, и скомандовал:
— Ефрейтор Доскин, десять кругов бего-ом! Ар-рш! Р-ряз-двэ, р-ряз-двэ, в темпе, я сказал, р-ряз-двэ!
Отделение безмолвными слониками наблюдало за удалявшимся ефрейтором.
— Отделение, противогазы ыс-снять! — рявкнул прапорщик и неожиданно нормальным, вернее, задушевным дикторским голосом добавил: — Приступаем к водным процедурам.
Они побрели к умывалке под стук одинокой пары сапог по бетону. Стук был негромким и каким-то сиротливым. Любые другие звуки аэродром будто отменил: не слышно было ни птиц, ни мошки или комаров, ни шелеста кустарников, ни рычания техники в лесу.
Зато на поляне рычание оглушало. Поляна сильно изменилась: раскатанные по бревнышку ворота бывшей «секретки» канули в траве, окрестности холма были перепаханы гусеницами, а сам холм наполовину срыт. Уцелевшую половину с двух сторон атаковали бешено тарахтящие бульдозеры. Из-за деревьев за ними наблюдала лиса.
Ножи бульдозеров уперлись в невидимое препятствие. Двигатели взревели.
Машины, качнувшись, снесли препятствие.
Странный лопающийся звук как будто отдался эхом в дрогнувшей земле, потемневшем небе и между лиственницами, вдруг ссыпавшими горсти иголок и чешуйчатой пыли.
Лиса бросилась наутек, а разные люди в окрестностях отреагировали на неслышный им звук удивительно остро.
Валентина, спешившая по коридору госпиталя, и Сабитов, размеренно подходивший к четвертому ангару, одинаково поежились, чуть замедлив ход.
Гордый, все так же медленно водивший пальцем по ладони, крупно вздрогнул, едва не свалившись со складского табурета, выбежал на улицу и принялся отчаянно вглядываться в пустое небо.
А спавший в останках пилотского кресла Серега на миг скорчился, как перед сокрушительным столкновением.
Он жадно вдохнул, приходя в себя, и вскочил, едва не грохнувшись от чрезмерности усилия, ругнулся и замолчал, прислушиваясь. Сверху, но совсем неподалеку, раздалось поскуливание лисы.
Звуки бульдозеров досюда не долетали.
В кабине было совсем темно, а небо быстро серело.
Серега, почесывая укусы, тихо сполз из разбитой кабины на землю и снова прислушался. Скулеж, кажется, приблизился.
Серега вдруг вспомнил, что вообще-то малость боится темноты и леса. Он принялся шарить под ногами, то и дело тревожно задирая голову: подобрал ветку, отбросил, стукнув оземь, потому что оказалась трухлявой, подобрал что-то мелкое, отряхнул, повертел и сунул в карман, наконец подхватил крепкую палку, даже формой напоминающую палицу, и с нею наперевес набежал на стенку оврага.
Выбраться удалось удивительно быстро, зато осматривался Серега долго, поводя перед собой палкой и явно ожидая коварного нападения. Ничего не дождавшись, он, сверившись с компасом, двинулся к опушке, так и выставив боязливо дубинку перед собой. Несколько раз Серега замирал, съежившись и затаив дыханье, и в дальнейший путь пускался, лишь убедившись, что шум либо почудился, либо не представлял угрозы.
Когда деревья расступились, открывая фонари переулка 22-го съезда и освещенные окна крайних домов поселка, Серега отшвырнул палку, распрямился и сделал несколько шагов вразвалочку, как крутой. За спиной треснула ветка. Серега сорвался в отчаянный бег и помчал к фонарям, чудом не ломая ноги на неровностях.
