Не все пока могут воспользоваться этими возможностями — против Афганистана ведется жестокая необъявленная война, финансируемая и раздуваемая западными державами во главе с США. Многие из этих ребят — единственные кормильцы в своей семье. Но сегодня им лучше, чем вчера, у них, как и у всех мастеров, всех трудящихся Кабула, надежное и ясное будущее.
В сегодняшнем Герате, большом афганском городе, лежащем на перекрестке тайных переходов душманских банд из-за кордона, настороженном и нахмуренном, привыкшем к выстрелам и взрывам, окрикам ночных патрулей: «Дреш!» — «Стой!», мало и редко говорят о любви.
Но именно здесь я услышал романтическую историю о встрече двух молодых людей, Матина и Хатры, увиделся с ними в их временном скромном жилище и узнал от них самих, как все случилось. Представляя эту историю, хочу добавить, что включенные в нее стихи принадлежат старым афганским поэтам, чьи имена не дошли до наших дней.
Свой быт он довел до аскетической простоты и, когда переходил с прежней работы в ХАДе, органах безопасности, сюда, в Герат, на должность первого секретаря молодежной организации, весь свой скарб вместил в один сундучок. Да и в нем большую часть занимали книги да тетради: революционные философы, два-три любимых романа, конспекты лекций, несколько поэтических сборников и заветные рукописи собственных стихов.
О своих коротких днях с Парвин, тихой соседской девушкой из родного кишлака, он запрещал себе думать. Поженились они три года назад, когда он вернулся из Москвы и получил высокое для своего возраста назначение в уезд Оби. Было ему тогда всего 22, но его партийный стаж насчитывал уже семь лет и вместил подпольную работу, даудовскую тюрьму, аминовские пытки.
Как начальнику уезда, ему дали казенную квартиру, с мебелью и посудой. Вместе с Парвин они перекрашивали потолок и стены, мыли до зеркального блеска окна, чистили кирпичной крошкой сковороды и кастрюли. Парвин пела знакомые с детства песенки и подсчитывала на пальцах, через сколько дней их будет трое.
В тот несчастный понедельник он уехал по уездным делам в Герат. В среду ему сообщили, что на Оби совершила набег крупная банда. Она круто расправилась с партийными активистами, стареньким учителем, начальником почты. Не найдя на месте главы уезда, бандиты зверски убили его жену.
С болью глядя на пепелище, оставленное на месте их дома, на черные обугленные балки, он решил навсегда отказаться от имени, данного ему в детстве. Отныне на земле не стало Мухамада Анвара. Родился новый человек — Матин («Твердый»). По его просьбе ему переписали партийные и служебные документы, и постепенно к новому имени привыкли все его товарищи по работе.
В ее лице, чуть смуглом, живом, открытом и смелом, нет восточной кротости, пугливости. Статная фигура, короткая мальчишеская стрижка, упругая походка, порывистость движений. В высшей степени современный тип женщины. Такова Сурейя.
Отличница, заводила во всех школьных делах, она была любимицей лицея. Вопреки воле домашних вступила в пионеры, раньше своих сверстниц стала членом молодежной организации. «Революционерка, — шипел за обедом отец. — Смотри, свернут нам из-за тебя шеи…»
Родилась она в богатом, но неприветливом доме, где сумерки сгущаются уже с утра. Ее отец, в прошлом крупный королевский чиновник, вышедший на пенсию после революции, целыми днями раздраженно ходил из комнаты в комнату, пыля старым халатом и шлепанцами. Мать Су^ейи, помнившая лучшие времена, то и дело цапалась со второй женой своего мужа из-за мелких расходов по хозяйству — крупными ведал глава семьи. Сестра Сурейи по отцу, Сахима, учившаяся на один класс младше в том же лицее «Мехри», выросла завистливой и злобной и с детства доносила родителям о проказах девочки на уроках и переменах.
Может быть, поэтому Сурейя рано отошла от близких. Она с удовольствием и азартом участвовала в бурной школьной жизни, в концертах и поэтических соревнованиях, в революционных митингах и собраниях. Чуть не с первых школьных лет она запоем читала, а потом писала стихи. Лучше нее никто в лицее не знал классическую афганскую и восточную поэзию, не мог привести к месту чеканное по мысли четверостишие, убийственную эпиграмму. Она могла часами читать наизусть Низами и помнила десятки страниц «Шахнаме». Не отсюда ли поэтический псевдоним, который она выбрала себе, — Хатра («Память»)? Строки Саади и Фирдоуси врезались в сердце куда острее и глубже, чем домашние склоки и копеечные расчеты.
В свои 17 лет она была известным в Герате молодым поэтом. Ее стихи печатались в провинциальной газете, пег редавались по городскому радио. Она писала о революции, о завтрашнем дне страны, о новых людях Афганистана, о его неприступных горах и щедрых долинах, где скоро наступит мир. А недавно в ее поэтических строках появилось новое слово — «любовь»…
