Таково простое и неприукрашенное свидетельство очевидца драмы, разыгравшейся под Пешаваром. Что добавить к нему? Ясно, что случившееся в Бадабере полностью опровергает миф о «непричастности» пакистанского режима к необъявленной войне против ДРА, к контрреволюционным бандам, вольготно живущим на территории страны. Мало того, что Пакистан и его зарубежные покровители во главе с США оказывают бандитам всестороннюю материальную, военную, пропагандистскую и другую помощь. Стало явным, что на территорию Пакистана производится тайная и преступная переправка захваченных в ДРА советских и афганских военнослужащих, которых держат в тюремных застенках. Это абсолютно противоречит признанным нормам международного права и напоминает нравы и порядки, которые культивировались нацистскими палачами в концлагерях времен второй мировой войны.
Осуждая подлость и коварство контрреволюционеров и их пособников, афганская печать, радио, телевидение, простые люди страны в своих выступлениях на многочисленных митингах и собраниях с волнением, гордостью и признательностью говорили о непокорившихся защитниках революции, о сражавшихся до конца солдатах советской и афганской армий, об их воинской доблести и чести, о нерушимой афгано-советской дружбе.
Губернатор провинции читал лежащую перед ним записку и возмущенно приговаривал: «Вот шайтан, вот собачий сын, ну, попадись он нам!» Сидящие перед ним полукругом белобородые старцы скорбно кивали головой в такт его словам.
Дело было во время моей первой командировки в глубь страны. Мглистые, тяжелые облака поздней осени еще ниже придавили к земле Маймане, невзрачную одноэтажную глинобитную столицу северной провинции Фарьяб. Из-за нелетной погоды мы с моим коллегой из афганской газеты «Хевад» Рахимуллой Джурми на несколько дней застряли в этом маленьком городке, где квартировали в просторном и холодном губернаторском доме, построенном еще в двадцатых годах первым советским консулом в Фарьябе. С утра и до потемок сидели мы за маленьким столиком в углу нагретого буржуйкой кабинета, занимаясь своими делами и невольно приглядываясь ко всему, что происходило вокруг.
Старики пришли к губернатору из дальнего уезда Ширинтагаб с горькой жалобой. Кабул послал к ним специалистов для очистки и восстановления канала Сарыхауз, запущенного и разоренного в годы, когда уезд находился в руках контрреволюционеров. «Гастролирующая» по провинции банда Черного муллы напала на маленький отряд мелиораторов, перебив людей и уничтожив технику. К груди одного из царандоевцев-милиционеров, сопровождавших отряд, штыком была приколота записка. Крестьяне передали эту записку губернатору. Тот пробежал ее глазами, скомкал и бросил в ящик с дровами, стоящий около буржуйки. Джурми поднял записку, вернулся к столу, расправил ее. «А вдруг пригодится!»
Вот что писал в ней Черный мулла:
«Салам, губернатор! Я не раз писал и говорил всем вам, кто хозяин в нашей провинции. Хотите дать людям воду — обращайтесь ко мне. Я не нуждаюсь в ваших проектировщиках, в пришлых специалистах. Направь сюда 22 мастера из Маймане, тысячу рабочих и деньги для их оплаты, по 50 тысяч афгани в день… Зимой воевать плохо, стану строить вам канал. Я назначу границу, куда вы будете возить материалы. Там ваши водители пусть оставят машины, а дальше товар повезут к месту наши. Прощай!»
Дальше следовала размашистая подпись и большая замысловатая печать с полным именем автора: Абдул Гафур, моулави Кара. Черный мулла…
— Да, незаурядная личность, — заметил Джурми. — Дай ему все, что он просит, уверен, канал будет расчищен. Одна закавыка — бандит он отпетый, и руки у него по локоть в крови.
Корреспондент «Хевада» не первый раз приехал в Фарьяб. Он рассказал мне, что моулави Кара и его банда — наиболее агрессивная контрреволюционная сила в провинции. Они не только охотились за членами партии, прогрессивно настроенными людьми, крестьянскими активистами, но и создавали местные «исламские комитеты», которые Черный мулла выдавал за «истинные» органы народовластия. Эти комитеты занимались в основном сбором денег, продуктов, вещей у дехкан.
Один из стариков, пришедших в тот день к губернатору, поведал нам, что только этой осенью люди Кара трижды приходили к нему в дом. В последний раз, когда у семьи уже не оставалось ничего ценного, они сняли с руки его жены старинный медный браслет, переходивший в роду хозяйки этого дома из поколения в поколение.
Прошли долгие месяцы. В водовороте новых событий я, признаться, начал забывать о нашем разговоре в Маймане. Но вот, просматривая после отпуска накопившиеся газеты, вдруг наткнулся на заголовок в «Хеваде» — «Жизнь и смерть палача из Фарьяба». Речь шла о Черном мулле. Под корреспонденцией из Маймане стояла подпись Джурми.
