– Так ты из буйных? – удивилась Аня.
– Нет, – усмехнулась я. – Вообще-то, я так никогда не поступала.
– Интересно, и что же тебя сподвигло на то, что ты никогда раньше не делала? Мужчина? Сам следователь?
Перед глазами промелькнул образ Кристофера, снимающего взглядом остатки моей одежды у бассейна в отеле. Я улыбнулась.
– Можешь не отвечать, – протянула Аня. – Я уже вижу, что мужчина. Только не совсем понятно, как ты могла положить глаз на такую сволочь.
– Нет. Это не Альмов, – я презрительно хмыкнула, удивившись, как вообще Ане могла прийти в голову такая мысль.
– Все равно. Это они должны терять голову и совершать необдуманные поступки из-за нас, а не наоборот.
– Ну, – я качнула головой. – Это было интересно, по меньшей мере.
– Курортный роман?
– Можно и так сказать, – со вздохом ответила я.
– И почему этот мужчина бросил тебя на произвол судьбы?
– Он не знает, что я здесь.
– А где он сейчас?
– Я тоже не знаю, – я прислонилась головой к стене. – Наверняка где-то попивает виски, любуется женскими ножками, слушает хорошую музыку.
Хорошую музыку!
Мне вспомнилось наше путешествие во Дворец Республики. Я закрыла глаза. Перед ними проносились плавные движения танцоров на сцене, Питер Гут, дирижирующий смычком, и наконец, в памяти заиграл вальс «На прекрасном голубом Дунае». Знаменитый Венский Штраус-оркестр. Крис очень хотел побывать в Вене в Золотом зале на этом новогоднем концерте, но все говорил, что не успевал купить билеты, потому что вспоминал, что надо купить, уже где-то в октябре. А к этому времени они, как правило, были распроданы.
Я не знаю, причина в этом или что-то другое задерживало его.
И вдруг мои глаза распахнулись.
Я знаю, где он!
Только я сейчас в заточении, в невероятном удалении от Вены.
– Какое сегодня число? – спросила я у Ани.
– Двадцать шестое декабря.
– А времени сколько?
– В районе полуночи. Фиг поймешь с этой зимой. А что? Тебе уже нужно идти? – скептически хмыкнула женщина.
– Ага, – безразлично ответила я, снова прислонившись к стене.
Только оставалось выяснить, где может быть мой паспорт. Я уже пришла к выводу, что мой настоящий был у Кристофера, и значит, вне зоны досягаемости. А вот поддельный запросто мог попасть в руки Альмову, потому что они арестовали Александра и, скорее всего, устроили рейд в места его обитания. Он слишком глуп, чтобы не выдать свои точки ментам. Если так, то не стоит дергаться, Дмитрий сам придет ко мне и принесет его вместе с заманчивым предложением. Или несколькими.
А достать поддельный паспорт мне очень хотелось, потому что он был заграничным, что означало безвизовый доступ в зону Шенгена. Времени на восстановление настоящего, как и на оформление документов, у меня не было.
Вопрос лишь в том, зачем мне ехать к Кристоферу в Австрию. Неужели я так сильно хочу увидеть человека, который ушел по-английски? Ушел в самый потрясающий момент, – когда мне угрожала опасность и нужна была помощь. Это ли не прозрачно говорит о том, что я ему не нужна? Но верить я в это не хотела. Было слишком больно признать такие очевидные вещи. Со временем я смирюсь с его отсутствием в моей жизни, и боль пройдет. Но сейчас мне хотелось его увидеть.
Глупые женские иллюзии. Лучше захлопнуть сердце сейчас. Оторвать и выкинуть, как говорится. Переболеть. Возможно, пару недель, возможно – месяцев, возможно – больше. Но не желать того, чему не быть.
Я поежилась. В камере было холодно, несмотря на довольно-таки теплое одеяло.
Я поджала под себя ноги, мечтая о теплой ванне или хотя бы о теплой постели. И о горячей отбивной с жареной картошкой, и о кружке капучино с корицей, над которой вьется легкий парок.
– Сука! – и в следующее мгновение меня к полу прижимает массивная туша.
Я инстинктивно взмахнула руками в запоздалой попытке оттолкнуть падающее тело. Но они наткнулись лишь на потную майку, а поджатые ноги пронзила сильная боль.
Я так и не поняла, что произошло. Лишь почувствовала, как по ногам струится что-то теплое, а потом увидела, как по полу растекается красная лужа крови.
В моей голове в этот момент появилось много нецензурных слов.
Двери камеры распахнулись, и в помещение ворвались люди с дубинками. Никто не бежал поднять мертвое тело с моих ног. Началась бойня. Милицейские неплохо орудовали дубинками, прикладываясь к головам женщин.
Раздались крики боли.
Я зажмурила глаза и закрыла уши руками.
Боже, где я?
Я не знаю, сколько это продолжалось.
Долго.
Вроде, мертвое тело убрали, но я так и не открыла глаза.
В камере стало тихо.
Слишком тихо.
Наконец, меня бесцеремонно подняли на ноги и пинками вытолкали за дверь. Проведя по коридорам, оставили в той самой комнате для допросов, в которой я была в самом начале.
Я остановилась не шевелясь. Я помнила, как отсюда выйти на улицу. Почему-то неожиданно резко в моей памяти всплыл каждый поворот.
Как я устала от этого!
