Я пыталась восстановить цепочку последних событий. Как сквозь несколько слоев ваты я стала вызывать в памяти тусклые образы: Испания, Альмов, Кристофер, Инесс, «Максикрис». Снова Альмов. Александр. Арест. Тюрьма. Дом. Каменная Горка. И снова тюрьма.
Последние картинки мне показались совершенно нелогичными. Что я делала дома после разговора с детективом? Я же вышла из ванной комнаты, а потом поехала чинить пульт. Но я не помнила как факта открытия крана, так и путешествия домой. Логичную цепочку я могла выстроить, но в ней не хватило бы мелочей. А может быть, последних событий и не было?
Но как-то же я принимала ванну. Я помню свое распаренное, разнеженное тело. Я так долго об этом мечтала.
И в дом я как-то попала.
Как я могла в него попасть, если ключи отдала Кристоферу в аэропорту? А где находился запасной комплект, я не помнила. Он был у меня для очистки совести. Есть и хорошо. А куда я его положила, после того как сделала копию, благополучно забыла в этот же день.
Тогда остановимся на последнем факте, в котором не было сомнений. На визите к Альмову в комнату допроса. Помню, что он вел себя как последняя скотина. А я начала верить, что он на моей стороне. Прав был Крис. Дмитрий на своей стороне. Почему у Криса всегда получалось смотреть в корень проблемы и видеть человека насквозь? Я тоже разбиралась в людях, но в какой-то момент начинала привязываться к тому, с кем общалась. Наверное, именно это и мешало в дальнейшем рационально мыслить. Я пыталась увидеть человека таким, как мне хочется. Это приводит к тому, что я теряю не только бдительность, но и…
Сознание.
Я сплю!
Теперь мне нужно выбраться отсюда.
Оставалось понять, как это сделать. Как правило, во время снов сомнения в происходящем было достаточно, чтобы разрушить иллюзию. Сейчас этого не происходило.
Умирать, даже понимая, что это сон, мне не хотелось. Всегда оставалась вероятность, что я могу ошибаться.
Ну и глубоко же меня затянуло!
Физического выхода не было. И тогда я стала слушать.
Шарканье ног по бетонному полу, кашель, шум ветра за окном и звон тележки с алюминиевой посудой. Ничего лишнего.
Я повернулась ко входу в надежде найти хоть какую-нибудь несуществующую деталь. За решеткой никого не было. Раздатчик еды давно уехал, пока я ковырялась в своих воспоминаниях. Так почему же я до сих пор слышу этот грохот?
Вот оно!
Я слышала этот звон четко и ясно, но предмета, который бы мог создавать этот звук, не было рядом.
Я ухватилась за него как за спасительную соломинку. И он меня вытянул из цепкой паутины бреда.
Первое, что я почувствовала – это липкий пот. Меня трясло от холода, а одежду можно было выжимать.
Я распахнула глаза.
Белый потолок.
– Здравствуй, реальность, – облегченно выдохнула я. – Как я тебя люблю.
Я в больнице.
Я медленно повернула голову налево. Вопреки моим ожиданиям она довольно неплохо послушалась меня, и мои глаза уставились на бледно-салатовую стену. Справа стояла пустая кровать. Судя по падающему свету, окно находилось за мной, и день был в самом разгаре. А еще это действительно была больница. Я узнала скудный бокс не только по обшарпанным стенам, дешевой краске и выраженному запаху медицинских препаратов, а еще по детским воспоминаниям. Мне посчастливилось лежать еще в школьные годы с субфебрильной температурой. Так выражались доктора. В переводе на язык простых смертных это означает повышенную до 37,5 градусов на протяжении длительного времени температуру. Врачи очень усердно искали причину болезни в господствующих в то время вирусных заболеваниях, иммунитете, водили меня к появившимся, тогда редким, а поэтому и дорогим, психологам. Но это был мой первый в жизни крупный обман. Причина была проста, как лужа на асфальте. Ребенок ненавидел школу.
Оставив воспоминания о своем темном прошлом, я села на кровати.
Тело все еще немного ныло и было ватным, но я ожидала худшего после пробуждения. Оно всегда бывает не лучшим после усиленной физической нагрузки, а после той мясорубки, что я пережила в последние дни, вообще боялась, что не шевельнусь в более или менее спокойной обстановке. Но меня, видимо, снова чем-то накачали: голова была пустой и именно поэтому я не могла проснуться.
На белых полотенцах, висящих на кровати, был черный штамп в углу: «ГУ «Республиканский научно-практический центр травматологии и ортопедии».
Ну, учреждение, в котором работал Альмов, могло себе позволить положить подозреваемую в хорошую клинику. И они меня неплохо заштопали, о чем говорила новая чистая повязка на левом плече, еще пара заклеенных ссадин и какая-то мазь с едким запахом на синяках и царапинах. На меня одели больничную одежду, на что я не жаловалась, – она была гораздо теплее той, в которой меня привезли. Также на удивление тепло грели батареи.
Я продолжила осмотр. Небольшой коридорчик вел из бокса на выход, из него слышались негромкие голоса. Справа была дверь, ведущая в уборную. И тут я услышала тот самый грохот посуды, который помог мне вырваться из кошмара. А еще над дверью висело нечто, очень сильно напоминающее камеру наблюдения.
