Смерть полностью

После ухода доктора Конвея сестра отводит меня в палату, где есть кроватка. Она ставит моему малышу капельницу и делает укол антибиотика. Все это время я безостановочно реву наперегонки с Беном. Никогда я не ощущала себя такой маленькой и беспомощной, неспособной помочь своему ребенку. Хриплый плач Бена рвет мне сердце. Он напоминает мне тот день, когда я впервые обнаружила его, – тогда мальчик так долго плакал, что сорвал голос.

Все у него будет хорошо, повторяю я про себя. Все у него будет хорошо.

О том, что Смерть приближается к этому городу и что меня хотят остановить другие всадники, я пытаюсь не думать.

Вместо этого убираю со лба Бена короткие прядки волос и еле слышно напеваю ему колыбельные – от горя голос дрожит и звучит неверно.

Проходит час, но ничего не меняется. Мой малыш все так же кричит, и хотя глазки его кажутся чуть менее опухшими, а губы не такими пересохшими, я все равно уверена, что ему очень плохо.

Еще час пролетает, к нам заглядывает сестра. Она проверяет капельницу, осматривает мальчика и снова уходит.

Еще два часа – и никаких изменений, только Бен тяжелее дышит и плачет почти беззвучно от изнеможения. Время словно течет сквозь пальцы, а я ничего не могу поделать. Я никак не могу на все это повлиять.

Возвращается сестра, опять осматривает моего сына. Я хочу спросить ее, через сколько времени подействует антибиотик, когда будут заметны улучшения. И нельзя ли мне забрать лекарства домой – или, точнее, в дорогу.

Задать вопросы я не успеваю – она почти выбегает из палаты.

Спустя пару минут женщина возвращается, за ней еще одна – новый врач.

– Здравствуйте, миссис Гомон. – Врач подходит и здоровается со мной за руку. – Я доктор Пейтел, – она переводит взгляд на кроватку. – А это, – взгляд на планшет, – Бен.

Склонившись над кроваткой, доктор Пейтел стетоскопом прослушивает Бену сердце, потом ощупывает его голову и шейку. От этих ее действий ребенок снова начинает плакать.

Тяжко вздохнув, она разгибается и поворачивается ко мне.

– Что? – спешу я, прежде чем она успевает сказать хоть слово. Она наверняка слышит, как оглушительно колотится мое сердце.

– К этому моменту уже должны были появиться признаки улучшения. Но я их, к сожалению, не наблюдаю.

Кажется, на этих словах мое сердце останавливается.

– Инъекции пенициллина Бену мы продолжим, – продолжает доктор Пейтел, – но пока я не вижу, что препарат помогает.

Он не действует.

– Что еще вы можете сделать? – спрашиваю я.

– Менингит бывает бактериального происхождения, а бывает вирусного, – объясняет она. – На вирусный менингит антибиотики не действуют. Возможно, у вашего сына именно такой случай. Но не исключено, что это все-таки бактериальный менингит, и Бену помог бы антибиотик, только более специализированный, если бы он у нас был, – врач вздыхает и устало трет глаза. – Однако в нашем распоряжении его больше нет. Мы разошлем запросы в соседние больницы и аптеки, но до тех пор… – Она смолкает, хотя все и без слов понятно.

До тех пор Бену придется бороться с болезнью самому. Он может ее одолеть, а может и не одолеть.

Мне кажется, что из легких выкачали весь воздух.

– Другой доктор сказал, что все будет хорошо, – шепчу я.

Доктор Пейтел кивает.

– Да, на это можно было надеяться. Дети справляются с инфекциями, даже такими серьезными. Бен получает лучший уход, какой только мы можем обеспечить. А мы должны позволить его организму сделать остальное.

Докторша поворачивается к двери, а мне хочется схватить ее за руку. Я готова умолять ее не уходить. Я хочу заставить ее оставаться здесь до тех пор, пока она не вылечит моего сына.

– И мы ничего больше не можем сделать? – потерянно спрашиваю я.

– Молиться, – звучит ее ответ. – Молитва всегда дает надежду.

– Молиться? – эхом вторю я.

Кому? Богу? У меня чуть не вырывается горький смех. Бог не собирается нам помогать. Боженька, видно, топит за другую сторону. Поддерживает того, кто охотится на меня и на всех в этом городе.

Доктор Пейтел, ничего не знающая о моих бунтарских мыслях, уже у двери.

– Мы будет и дальше наблюдать Бена и поддерживать его, чтобы дать организму силы на борьбу.

С этими словами она скрывается, а я остаюсь наедине с Беном и своим отчаянием.

Ночь спускается, а Бену, кажется, все хуже и хуже. Примерно в полночь он просыпается, смотря перед собой блестящими глазами. Этот невидящий взгляд заставляет меня вскочить и осторожно взять его на руки, стараясь не потревожить капельницу.

Я смотрю на него с нежностью.

– Ты поправишься, – шепчу я ему. – Ты ведь такой же, как я. Ты не умрешь, не можешь умереть.

Это еще не доказано, звучит в голове тихий голосок.

Но я же тоже болела. Черт, да я умирала. Возможно, Бен правда такой же… возможно – возможно, – все наладится.

Цепляясь за эту мысль, я гляжу на Бена. Сейчас он как-то подозрительно затих. Целый день я мечтала, чтобы он перестал кричать, но не так, как сейчас, когда болезнь и боль довели его до изнеможения.