Город был глухо пульсирующей опухолью на теле прерии. Маркэнд чувствовал его напряженное давление. Всюду по двое, по трое слонялись люди. У одних были винтовки, другие, большей частью те, что расхаживали парами, имели револьверы. Большинство вооруженных винтовками были долговязые длинноголовые парни; у многих на кепках торчали приспособления для шахтерской лампочки. Они казались растерянными. Кольт у пояса носили помощники окружного шерифа, фактически — наемные убийцы и профессиональные штрейкбрехеры на жалованье у шахтовладельцев. Их лица резко отличались от лиц шахтеров: гладкие, невыразительные, очень мало человеческие, слишком тупые для удивления или даже испуга. Кое-кто из них подошел ближе, поглядывая на незнакомый автомобиль, но Маркэнда они не трогали. На мрачной улице попадались и прохожие — женщины с узелками, мужчины, одетые по-городскому. Это были торговцы и их жены, жившие за счет шахт и шахтеров. Они шли торопливым шагом, точно ожидали, что мостовая вот-вот взорвется под их ногами.
Кэннон Болл вышел на улицу вместе с незнакомым человеком в шапке шахтера и с винтовкой в руке. Они поехали к городской окраине, свернули в переулок и остановились у амбара, скрытого за высокой изгородью. Пока Маркэнд сидел за рулем, его пассажиры подняли заднее сиденье и вытащили несколько деревянных ящиков.
— Что это? — спросил Маркэнд.
Кэннон Болл не отвечал; вместе со своими спутниками он перенес ящики в амбар и запер их там.
— Я спрашиваю, что я перевозил, — повторил Маркэнд.
— Вы лучше спросили бы, как вам удрать до взрыва, — сказал Кэннон Болл.
— Это динамит?
— А хотя бы и так?
Маркэнд соскочил на землю, и оба его спутника тотчас же подошли к нему.
— Это нечестно. Я не давал согласия перевозить динамит.
— Ах, извините! Мы и не знали, что стачкой руководите вы.
— Значит, вы хотите взорвать шахты?
Человек с винтовкой улыбнулся; он был умнее Кэннона Болла и понял, что Маркэнд не только возмущен, но и озадачен; этот слабак шуму не поднимет.
— Нет, — сказал он, — мы собираемся выпалить в небо молитвой о мире и добром согласии.
— Можете передать своим товарищам, что они бесчестные люди, — сказал Маркэнд. — Вы не имели права нанимать меня, не сказав, что я должен буду делать. Я твердо намерен…
— Что?! — зарычал Кэннон Болл, в то время как шахтер хладнокровно вскинул к плечу винтовку.
— Не беспокойтесь, — сказал Маркэнд. — Я ничего не расскажу.
Он пошел прочь. Он не был ни на чьей стороне, и от этого ему стало грустно. Он пошел назад, на главную улицу. — Да, здесь идет борьба. — Он видел это. Каждый человек в городе был либо на той, либо на другой стороне. И различить их было нетрудно. На одной стороне — медлительные кряжистые парни с винтовками, слоняющиеся у бильярдных, топчущиеся на мостовой. На другой — лавочники, помощники шерифа, жены торговцев (а где жены шахтеров?). — С кем же я? С безучастными помощниками шерифа; с запуганными женщинами, вышедшими купить бараньих котлет; с клерками. — Это было ему неприятно. Но другая сторона обманом вовлекла его в свои дела. Сам того не зная, он перевозил взрывчатые вещества, рискуя попасть в тюрьму в случае неудачи. Ему вспомнился двойной взгляд Вуда — на него и сквозь пего… Недостаток уважения к личности, конечно; но этот Вуд боролся с голодом; а разве голод и нужда уважают личность?
Маркэнд вошел в бильярдную «Эксцельсиор». С десяток шахтеров, молодых и стариков, сидели за столиками и у стойки, в глубине комнаты. У Маркэнда было несколько долларов, которые еще в Централии уплатил ему Гру; он спросил кружку пива (запрещенного) и потягивал горьковатую жидкость, наблюдая за посетителями. Они нравились ему. Они так спокойно играли и разговаривали. Они, казалось, искренне любили друг друга. В них одновременно чувствовались и сила, и мягкость. И это шахтеры? Их не смущало присутствие постороннего человека, как будто они ни в чем не были повинны и им нечего было скрывать. Знают ли эти смирные парни о динамите? Что думают они о своих вождях… о Вуде, Кэнноне Болле, хитром Стиве Гру? Все это было для Маркэнда загадкой. — Вот люди, к которым жизнь жестока: у них бледные лица, впалые щеки, их крупные тела потеряли упругость юности. Но им самим чужда жестокость. — Маркэнд чувствовал, что в посетителях ресторанов близ Уолл-стрит, где он обычно завтракал днем, жестокости гораздо больше. — Не потому ли они выбирают своими вождями жестоких людей? Видимо, их врожденная мягкость страдает от недостатка жестокости и нуждается в ней… Динамит? — Маркэнд почувствовал себя виноватым, словно он держал сторону… всю свою жизнь держал сторону, противную этим шахтерам. — Беспомощность и динамит идут рука об руку.
Он заплатил за пиво и вышел. Он не был ни на чьей стороне, и ему было грустно.
