Они пошли рядом. Лоуэн пел, Маркэнд молчал, пока они не дошли до ручья, обрамленного ивами и миртами. Они уселись на траве. Ноябрьское солнце так пригревало, что Маркэнд вспотел. (Он все еще был слаб, хоть и не сознавал этого.) В коричневом свертке оказались цыпленок, ветчина, пышки и яблоки.
— Недурной ассортимент, — сказал Ларри. — Где это вы запаслись?
Маркэнд рассказал ему о старом фермере.
— Роскошно. Мы к нему возвратимся ночевать. Дорога, по которой вы шли, ведет в Лэнюс. Нужно вам в Лэнюс?
— А что такое Лэнюс?
— Лэнюс — это уголь. Вам он не нужен, не так ли? К тому же там забастовка.
— Кто бастует?
— Уоббли…
Маркэнд молча ел. Потом сказал:
— Похоже на название болезни.
Лоуэн удивился:
— Вы никогда не слыхали об уоббли?.. Об ИРМ?.. Индустриальные рабочие мира?
Маркэнд продолжал смотреть на него непонимающими глазами.
— Вы тоже ИРМ? — спросил он.
— А как же! — сказал Лоуэн. — Но только угольные копи — это не по моей части. Слушайте, а вы кто такой?
— Я из Нью-Йорка… Всю жизнь сидел на теплом местечке. А потом нашло на меня что-то, я смылся — и вот бродяжу.
— Что ж, видно хорошего человека. — Лоуэн хрустнул цыплячьей косточкой и принялся высасывать мозг. В его черных глазах почти не было видно белков… как у оленя. — Но послушайте! Вам бы надо знать про уоббли.
— Расскажите мне.
— Слыхали вы когда-нибудь о борьбе классов?
— Каких классов?
Лоуэн засмеялся.
— Да вы, должно быть, вывелись в инкубаторе, а? Никогда не слыхал о борьбе классов! — Он откусил сразу пол-яблока. — Надо бы вам знать, приятель, что мир делится на два класса: хозяева, у которых есть все, и мы, у которых нет ничего.
— Это я знаю, хоть, правда, никогда особенно не задумывался над этим.
— Ну вот, как, по-вашему, борются эти два класса друг с другом или нет?
— Вероятно, должны бороться. Но я этого не вижу.
— Ладно, слушайте. Как вас звать?.. Слушайте, Маркэнд… — И Дэвид Маркэнд получил первый урок теории социальной революции.
Когда они дошли до фермы старика, Маркэнд сказал:
— Он кинется нам на шею. Когда я утром уходил, он чуть не плакал.
Дог радостно бросился навстречу Маркэнду. Фермер отворил дверь, но тотчас же с силой захлопнул ее.
— Что за черт? — сказал Маркэнд.
— Старый дурень! — засмеялся Лоуэн. — Он решил, что вы вернулись с приятелем, чтобы обчистить его.
— Я ему объясню.
— Ну его к черту! Пошли в амбар! Он не заслужил хорошего общества.
— Он всю ночь не уснет, если будет знать, что мы тут.
— И пусть его умрет со страху.
— Но ведь тогда некому будет накормить нас.
Это подействовало на Лоуэна.
Отворилось слуховое окно над дверью.
— Что вам нужно? — сказал старик, высунув из окна винтовку.
— Нам-то ничего, а вам, видно, нужен кролик! — закричал Ларри Лоуэн и принялся прыгать взад и вперед, как заяц, и дог, изумленный и заинтересованный, прыгал за ним.
— Ну же, ну, стреляйте! Не может же кролик сидеть тут до утра.
— Шевелите мозгами, старина, — сказал Маркэнд. — Разве мы похожи на воров?
Они ели поджаренную ветчину, тыквенный пирог, картофель, ржаной хлеб, густо намазанный соленым маслом, пили сладкий сидр.
— Моя жена, — говорил старый фермер, — пока не слегла в постель, великая была мастерица стряпать.
И Маркэнд понял, что в этом доме-гробнице изобилие пищи составляло часть ритуала. Лоуэн продолжал поддразнивать старика, не сразу находившего ответ.
— А циклонный налог вы уже уплатили?
— Циклонный налог? Это что такое?
— Плохо, плохо, если не уплатили. Вы знаете, ведь теперь изобрели способ управлять циклонами. Вот кто уплатил циклонный налог, от того циклон будут отгонять и напускать на тех, кто не уплатил.
— Моя жена, — говорил старик, — весь дом переделала, как пришла в него новобрачной. Раньше он неказист был, мой дом. А она любила красивые вещи. Она сама была красивая…
— За что же вы любили ее? — спрашивал Лоуэн. — За то, что она была красивая, или за то, что она была ваша?
Старика бросило в дрожь.
— Когда она слегла, — он обращался к одному Маркэнду, — все осталось, как раньше. Она во всем требовала порядка. И волосы причесывала всегда, точно в церковь собиралась.
— Бьюсь об заклад, что ваша жена не так уж вас обожала; разве что тогда вы были совсем другой, — сказал Лоуэн.
— Я заботился о ней… Я ей покупал красивые шали, чтобы она могла кутаться в них, лежа в постели.
— Это-то верно, — сказал Лоуэн, — когда она заболела, вы о ней заботились. А вот когда она была молодая и здоровая, что вы делали или что вы забывали делать?!
Старик лишь смутно догадывался, о чем говорит Лоуэн, и не обращал на него поэтому большого внимания; он продолжал рассказывать. Но Маркэнду стало не по себе: куда же девалась его симпатия к трогательно преданному старику? Почему в нем вызывал симпатию и зависть Лоуэн, «революционер-бродяга», как он себя называл, — человек, так грубо нарушавший законы благодарности и уважения к старшим?..
Да, Лоуэн нравился ему. Но при чем здесь эта дымная комната, в которой он сидит? Здесь воздух спертый, как в доме старого фермера, а пахнет еще хуже, и никому не приходит в голову отворить окно. Воздух такой спертый, что вот-вот взорвется.
