— Как и все добрые, свободомыслящие люди, вы жили в грехе; а грех, как понятие отрицательное, постепенно разъедает ту субстанцию, на которой произрастает. Но даже в грехе, если только это не смертный грех, не меркнет любовь; так же как не меркнет в грехе сама человеческая душа. Семя остается, дабы Христос мог любовно пересадить и взращивать его. Молитесь за мужа, но не о том, чтобы он к вам вернулся. И даже тайно не мечтайте об этом.
— Понимаю.
— Молитесь о душе вашего покойного сына. Заказывайте по нем мессы. Когда вы будете меньше страдать по нему, расцветет ваша любовь к дочери.
— Понимаю.
— За нее на вас следует наложить епитимью. Няня у нее есть?
— Ей семь лет, ей не нужна няня. У меня есть служанка, она отводит ее в школу, гуляет с ней в парке, заботится о ней.
— Оставьте при себе эту служанку; но сами исполняйте ее обязанности пока, до родов, только так, чтобы не повредить дочери. Сами водите ее в школу, одевайте, кормите…
— Да, святой отец.
— И, не сомневаясь уже в своей любви к мужу и к дочери, никак не сомневайтесь в своей любви к богу. Не сомневайтесь в ней, как не станете вы сомневаться в существовании собственного тела оттого, что оно несовершенно. Не делайте преступления против самой себя, ведущего к безумию. Женщина, взгляни на груди свои, взгляни на живот свой, взбухающий от плода. Скажи себе — мое тело воистину существует. Взгляни на сердце свое, взбухшее от печали и томящееся по господу. Скажи себе: любовь божия воистину существует!
— Аминь.
— Сегодня я зажгу свечи перед святым Христофором и стану молиться: сподоби мужа этой женщины…
— Дэвида Маркэнда.
— Сподоби Дэвида Маркэнда вернуться к жене, хоть оба они бедные грешники, если по возвращении своем он обретет мир и истину.
— Аминь.
— Но сами вы молитесь не так. Мудрый, желающий огня в пустыне, не станет искать огня. Он будет искать дерево и трут, которым можно воспламенить дерево. Воспламените в себе мысль о возвращении мужа… И повторяйте в молитвах слова символа веры. Повторяйте и помните их. Молитесь так:
Боже Всемогущий, радуюсь, что ты творец неба и земли, и превыше всего я радуюсь, что ты еси Бог наш.
Господи Иисусе! Радуюсь, что ты единородный Сын Вечного Отца, мудрый и единосущный Отцу. Хочу принадлежать тебе и Отцу твоему всецело и нераздельно.
Иисусе! На тебя все упования мои. Ради любви ко мне пришел ты в мир. Девять месяцев был ты сокрыт во чреве матери своей святой. Неизреченная любовь! Да святится имя твое ныне и присно и во веки веков!
— Я запомню.
— Думайте о любви господа, — сказал священник, — который воплотился, и страдал, и претерпел все муки всех мужчин и женщин, собранные в одной его краткой земной жизни, ради любви к нам, к нам, которые, получив от него в дар свободную волю с тем чтобы творить добро, сделались испорченными и больными. Понимаете ли вы, какая это любовь? И не пытайтесь понять. Понимаете ли вы самое жизнь? Нет. Но есть истина, делающая ее разумной и сладостной в высшей степени.
— О, я принимаю ее. Она все объясняет!
— Тертуллиан, великий сын мировой культуры, как вы, ее малое дитя, сказал: Certum est quia irnpossibile est [3].
— Понимаю.
Священник повернулся к ее просиявшему лицу за оконцем исповедальни и поднял руки:
— Deinde ego te absolve a peccatis tuis, in nomine Patris et Filii et Spiritus Sancti [4].
— Кристина! — воскликнул Маркэнд. И увидел, что она не очень рада его появлению.
— Входите. — Она ненужно широко распахнула дверь.
Он вошел вслед за нею в пустую кухню.
— Где Стэн?
— Стэн умер.
Он взял ее за бесчувственную руку, чутьем угадывая, что она не хочет больше вопросов, и ощущая, как смерть Стэна встала между ним и ею. Потом вдруг она сказала:
— Это вы, Дэви? Вы приехали? Где вы были все это время? Я никак в себя не приду. — Она будто не замечала невидимой, непреодолимой смерти, вставшей между ними.
— Где я был? — переспросил он, ошеломленный.
— Да вы на себя не похожи! — Она отошла к печке. — Раньше всего вам нужно поесть, но не слишком много сразу. Потом выспаться.
Он сел.
— Снимите башмаки и носки.
В кухне было слишком тепло; он наклонился над раковиной; даже холодная вода не могла разогнать овладевшую им дремоту.
— Наши еще все наверху. Фила нет дома, но он вернется к ужину. С тех пор как мы здесь, Эстер отдыхает, потому что я взяла на себя заботу о завтраке. — Стэн умер, умер… — Она поставила перед ним яйца всмятку, молоко и хлеб.
Он начал есть. — Стэн умер… — Усталость, по мере того как исчезало напряжение в теле, волнами заливала его, он пьянел от усталости. — Стэн умер… — Напротив сидела Кристина. Свободные складки ее шали были стянуты на высокой груди. — Стэн умер… — Ему незачем спрашивать, как умер Стэн. Если б не он, Кристина не осиротела бы, ее грудь не осиротела бы! _И Кристина это знает_. Он не чувствовал вкуса пищи, слышал лишь сладостный голос своей плоти: «Что мне до Стэна? Я — жив». Страх перед его вопросами, сдавивший горло Кристины, смерть Стэна, его голод — все сливалось в одурении сна.
