Наконец она отвела его в маленькую спальню, и он сбросил с себя платье и лег… и проснулся в темноте. Откуда-то снизу поднимался мужской голос, в ушах у него звенело от стремительного, длившегося весь день падения в ночь. Ощупью он нашел свечу и спички на стуле у постели. Там же лежали костюм и белье, все новое, еще с магазинными ярлыками (пока он спал, Кристина вместе с маленькой Кларой отправилась в город и купила это все на остаток денег, присланных им Стэну). Все было впору; только носки и ботинки оказались велики. Он взял свечу, распахнул дверь в темный холл и пошел вниз, на голоса.
Филип Двеллинг встал и протянул свою маленькую руку; пожимая ее, Маркэнд увидел желтую комнату, громко тикающие часы на камине, свое лицо, странно затуманенное в стекле окна, и хозяина, небольшого и пухлого, который говорил ему: «Добро пожаловать… мы вас давно уже ждем», и обеих женщин. Взгляд Кристины казался отсутствующим, хотя она смотрела прямо на него; у другой женщины глаза были черные при электрическом свете; никто по двинулся с места, пока часы не пробили десять ударов.
— Я проспал четырнадцать часов! — Ему стало не по себе, словно через Кристину он уже давно вошел в комнату и это новое появление было нереальным.
— А теперь, — сказала Эстер, поднимаясь наконец со своего стула, — вы, должно быть, голодны.
— Этот сон был настоящим пиршеством, — сказал Маркэнд, — по я действительно голоден.
Эстер пошла к дверям.
— Я недолго обеспокою вас, — услышала она уже из кухни. Она повернулась. — Завтра по телеграфу потребую денег и поеду домой.
— Зачем же торопиться? — оживленно возразила Эстер; тень от притолоки падала теперь на ее глаза. — Вам лучше отдохнуть немного, прежде чем пускаться в такой дальний путь.
Маркэнд наклонил голову, точно повинуясь приказу. — Что они думают? Что я делаю здесь?.. — Кристина молча продолжала шить. Черное шерстяное платье туго обтягивало ее тело. — Есть и моя доля в этом трауре. — Двеллинг терялся в поисках темы для разговора. Эстер сказала: «Суп на столе» — и позвала Маркэнда в кухню.
На следующее утро Маркэнд уже спустился вниз (проспав еще семь часов), когда в комнату вбежала Клара. Девочка изумленно вскинула глаза, потом бросилась ему на шею. Устроившись уютно у него на коленях, она сказала:
— Ну вот, теперь и папочка вернется.
Кристина улыбнулась ей, напряженно, не отводя глаз, чтобы взглядом не встретиться с Маркэндом; улыбка угасла; взгляд угас.
Маркэнд отложил посещение телеграфа. Вместе с Двеллингом он шел вдоль ряда стройных деревьев, скрывавших пузатые домики, по направлению к конторе Двеллинга. «Звезда округа Горрит» занимала нижний этаж дома у поворота на главную улицу — одну комнату, узкую и длинную, загроможденную наборными кассами, кипами бумаги, печатными машинами и подшивками газет; стены ее были оклеены вырезками и карикатурами; меж двух грязных окон стояли линотип и конторка.
Невысокий коренастый человек с седой головой и молодыми глазами выключил машину при виде хозяина.
— Знакомьтесь: мистер Дэвид Маркэнд из Нью-Йорка.
Столичное прошлое Маркэнда не произвело большого впечатления на Тима Дювина; все же он занялся разговором с ним, а Двеллинг отошел к своей конторке.
Юноша лет девятнадцати, слишком высокий, с неловко болтающимися руками и ногами, вошел в комнату и положил перед Двеллингом рукопись.
— Хотите бессмертные стихи для завтрашнего номера вашей эфемерной газеты?
Двеллинг перелистал рукопись без определенного выражения. Вдруг он схватил юношу за плечо и подтолкнул его к Маркэнду.
— Познакомьтесь с нашим городским поэтом, мистером Сиднеем Леймоном! Сид, это мистер Маркэнд из Нью-Йорка. Он вам скажет, чего стоят ваши стишки.
— Это ода к Лиге фермеров, — сказал Леймон. И Маркэнд увидел узловатое тело, устремленное вперед, словно какой-то внутренний огонь непрестанно глодал его; увидел длинное серое лицо с крупными расплывчатыми чертами, на котором выделялись только девический рот и глаза, горевшие бесцветным пламенем.
— Я ничего не понимаю ни в поэзии, ни в Лиге фермеров, — улыбнулся Маркэнд.
— Великолепно! — горячо отозвался Леймон, словно действительно так думал. — Вы будете превосходным судьей.
— Давайте, давайте! Прочтите нам вслух, — понукал его Двеллинг.
— Пусть лучше сам читает. Моя интонация может помешать его беспристрастию.
В многочисленных строфах поэмы заключалось восхваление воинствующему фермерству, которое под руководством Лиги должно возвратить стране ее былую добродетель. Это была риторическая смесь из Киплинга и Суинберна, но для Маркэнда, который никогда не слыхал о втором и смутно знал о существовании первого, стихи прозвучали дивной музыкой.
Кажется, Леймон усмехнулся? В странном порыве самозащиты Маркэнд схватил рукопись и, сказав: «Слушайте», прочел заключительную строфу:
