— Идемте, — сказал знаменитый друг рабочего движения и любитель безнадежных процессов, беря Маркэнда под руку. — Вернемся к остальным. Сядем в кружок и побеседуем на эту тему. Девушка! — обернулся он к франтоватой горничной. — Вы и ваш друг, следите за тем, чтобы стаканы у нас были полны. Мы здесь долго просидим. И смотрите, не смешивайте напитки. Кто начал с пива, пусть пиво и пьет, кто взялся за виски, пусть уж не отступается от виски. Вот в чем секрет успеха и счастья: в постоянстве. Невелика разница, к чему вы привержены от природы — к горькому ли пиву, к крепким ли напиткам, к сладкому ли лимонаду, — лишь бы вы не меняли своего вкуса. — Он удобно развалился в кресле, и к нему прильнула золотоволосая девушка, глаза которой открыто говорили всем о том, что она его обожает; по другую сторону устроилась у его ног средних лет валькирия викторианской эпохи и эффектно раскинула ни полу свое пышное платье, позвякивая украшенными камнями серебряными побрякушками; это была Джейн Ладлоу, чьи романы расходились десятками тысяч экземпляров.
— Не согласен, — сказал Лесли Лев. — Постоянство скучно, а скука величайшая из неудач. Однообразие в пище свойственно животным. Какая-нибудь корова или овца изо дня в день ест одно и то же. Немало людей — и мужчин и женщин — живут точно так же. Человек исключительный постоянно нарушает свои привычки или никогда их не приобретает. То, что он делает сегодня, всегда противоречит тому, что он делал вчера; и если он пьет, то смешивает различные напитки.
— А кто вам сказал, черт подери, — загремел Корнер, — что исключительный человек — это тот, кто счастлив или удачлив? В этом мире мудрые скрываются в толпе и прячутся за нее.
— Вы оба правы, — проворковал Торилл своим виолончельным голосом. — Вы, Мэт Корнер, человек исключительный и поэтому проповедуете, что для счастья нужно быть банальным. Вы, Лесли, — он благожелательно улыбнулся Леву, чьи холодные зрачки сузились в предвидении мягкого, но убийственного удара, весьма банальный человечек — и поэтому разыгрываете и превозносите исключительную личность.
Все засмеялись, и все были довольны, разумеется, кроме Лева, который смеялся громче всех.
— Ну а вы сами? — овладев собой, обратился Лев к Ториллу.
— Я? — поэт улыбался. — Мне еще пока не удалось установить, Лев, на кого я больше похож — на вас или на Корнера. Я ведь довольно медлителен, так что сам за собой не поспеваю. Но я иду по горячему следу. Давайте мне побольше вот такой «Явы», — он пил кофе, — чтобы я не спал по ночам, и с годами вы это узнаете.
— Я вам могу сказать сейчас, — сказал Лев. — Вы мягки, сентиментальны и старомодны, поэтому вы в громких словах воспеваете город стали и дыма.
Вошла Теодора Ленк, в сером, прямая и тонкая, как стрела, с изумрудным ожерельем, от которого ее черные волосы казались синими. Она села рядом с отцом.
— О чем речь? — спросила она. У старика губы растянулись в улыбке, глаза с набрякшими под ними мешками заиграли, когда дочь взяла его за руку.
— Все как всегда, — сказала Джейн Ладлоу. — Мужчины напевают каждый свою песенку и останавливаются только для того, чтобы плюнуть в лицо друг другу.
— Неважно, сколько времени у них отнимают ссоры, — сказал Стайн. — Они так изощряют при этом свое остроумие!
— Конечно, мы остроумны! — вскричал Лев. — Погодите, скоро Нью-Йорк нас заметит: настоящая литературная столица Штатов — здесь, если угодно знать Нью-Йорку.
— Вы сами себя опровергаете, — проворчал Корнер. — Какого черта вы беспокоитесь о том, чтобы Нью-Йорк вас заметил, если литературная столица здесь? Раз Чикаго суждено стать литературной столицей страны, ему достаточно сказать «я есмь» — и стать ею.
— Вспомните Иегову, — сказал Докерти. — «Я есмь бог», — глаголет господь. Поэтому он и стал богом.
— Это ваши слова! — закричал Лев. — Мы все говорим то же! Да будет так! За литературную столицу США! — Он высоко поднял бокал. — За Чикаго!
— Чикаго! — ворковал Торилл. — И все, что стекается в Чикаго, и все, что вытекает из него. Прерии. Упитанные свиньи и упитанные фермеры. Сталь. Дым. Большой город, где под дождем копоти на окраинах вырастают фиалки.
— Вы так говорите, Макс, потому что вы сами — такая фиалка. — Джейн Ладлоу прижала к своей могучей груди унизанную побрякушками руку.
— У нас все есть, — сказала лилейно-белая золотоволосая девушка у ног Мэтью Корнера, подняв глаза к его грубо вытесанному лицу.
— Не совсем, — огрызнулся Докерти, ненавидевший девушку за то, что она обожала знаменитого адвоката, который не хотел ее, в то время как Докерти сам с удовольствием спал бы с ней, но она этого не хотела.
— У нас есть небо, — ворковал Торилл. — Небо, полное солнца, и дыма, и запахов жизни… У нас есть прерия… прерия, полная рождения и смертей.
— У нас есть люди, — подхватил Лев, — страстные женщины… воры, бандиты, поэты.
— У нас есть сооружения. Не забывайте о сооружениях, — сказал Корнер. Люди ничего не могли бы написать, если б они не сооружали… дороги, плотины, храмы. Слова приходят после сооружении.
— У нас есть все, — сказала Джейн Ладлоу.
