— И от власти, которая сохраняет ему жизнь, он смердит.
— Жизнь — немаловажная штука, — сказал Леймон.
— Не в том дело, Сид. Что-то тут есть еще, в этом «законе»… третья статья, которой мы еще не смогли уловить.
— Отлично, идите и ловите ее. А я пока буду писать стихи в Чикаго.
Сумерки. Простор равнины истекал кровью закатного неба; свет поглощала пустота, скрытая небосводом. Прерия, погрузившись в темноту, сжималась, словно свет прежде раздвигал ее границы, — сжималась до тех пор, пока двое людей, возвращавшихся в город, не остались единственным светлым пятном.
Маркэнд условился с Леймоном встретиться назавтра перед поездом и один пошел на вокзал.
Когда он писал на телеграфном бланке: «М-с Дэвид Маркэнд», рука его дрожала. — Я потрясен! За городом я говорил Сиднею смелые слова; но я потрясен и напуган. _Мельвилль изгоняет меня… как Клирден_. Выходит, я не изменился? Скоро год, как я покинул Элен, и Тони умер, а я не изменился? Что, эта телеграмма — отступление? — Его рука остановилась, она дрожала. — Не страшись отступления. — Не колеблясь больше, он дописал телеграмму.
«Еду Чикаго Отель «Ла-Салль» Прошу встретиться со мной там или более удобном месте Приехать домой не могу Мне нужно поговорить с тобой Пожалуйста телеграфируй
Клара уже спит, Кристина в полумраке смотрит, как Эстер накрывает на стол. Эстер ставит прибор на обычное место Дэвида и тотчас же поспешно убирает его, поглядывая на Кристину.
— Мне тоже не ставь прибора.
— Почему?
— Я не голодна, Эстер. Я скоро пойду спать.
— Ты что, больна?
— Да, я больна… Но это не такая болезнь, как ты думаешь.
Эстер ладонью опирается о стол. В ее взгляде и голосе напряжение:
— Ты недолго прощалась с Маркэндом.
— Кроме «до свидания», нечего было больше говорить.
— Кристина, ты влюблена в него?
— Нет, я не влюблена в Дэвида.
— Не мог же он, в конце концов, вечно сидеть тут.
— Не думай, что я не знаю, кто выжил его.
— У него хватило ума понять, что он стал бесполезен.
— Эстер, я тебя ненавижу! Боже мой, как бы я хотела взять Клару и уехать отсюда!
— Что же ты _его_ не попросила увезти тебя? В конце концов, ведь ты вдова.
Кристина встает… и снова опускается на стул. Гнев ее гаснет в темной комнате.
— Эстер, почему ты такая? Если б хоть это делало тебя счастливой…
«Счастливой!» Слезы струятся по щекам Эстер, и Кристина знает это.
— Мне кажется, — говорит Кристина, — всем нам жаль, что он уехал.
Эстер продолжает накрывать на стол. В кухне совсем темно, но она не зажигает лампы.
— Мне не жаль.
— Дэвид хороший человек, — говорит Кристина мягко. — И тебе жаль.
— Он сеял смуту. Мне не жаль.
— Он хороший человек… — Кристина думает о Стэне о последних его словах перед смертью… из-за смуты, посеянной Дэвидом. _Люди злы_.
Когда Эстер, накрыв на стол, уходит, Кристина шепчет задумчиво:
— Хорошие люди нас покидают.
Сидней Леймон возбужденно толкнул Дэвида Маркэнда локтем:
— Это Сопи Тун, старшина клуба! Он раньше, говорят, был громила, а теперь стал анархистом.
Тучный мужчина, с лицом, похожим на кусок мыла, в рубашке из грубой яркой ткани, без галстука, заложив руки в карманы, прогуливался взад и вперед по эстраде. Хитрые глазки изучали аудиторию. Не меньше полутораста франтов и их дам, большей частью разодетых в пух и прах, заплатили деньги за удовольствие сидеть на жесткой скамье и выслушивать оскорбления… адресованные буржуазии вообще… от какого-нибудь поэта или прозаика, специально выкопанного Туном для этого случая. Он остался доволен.
— Ну-с, друзья мои, — заговорил он, и слова, как пузыри, стали слетать с его губ. — Мы сегодня услышим неистового поэта, Мигеля Ларраха. Его принесло на нашу богоспасаемую родину не то из Барселоны, не то еще из какого-то испанского городишка. Это было всего три года назад, и он не знал тогда ни слова по-английски. А теперь Мигеля Ларраха знают везде — от нью-йоркского Либерального клуба до притонов Сан-Франциско. Высадившись на берег, Мигель попытался вести честную жизнь. Он мыл посуду в закусочной и работал помощником официанта в захудалых ресторанчиках. Потом получил место в шикарном клубе и там познал великую американскую истину: работать невыгодно. (Взрывы хохота.) Он связался с шайкой карманников. (Хохот.) Они орудовали в театральном районе, и я слыхал, что Мигель один мог настрелять за час больше, чем вся наполеоновская армия. Тогда Мигеля, — Мигель, я для краткости буду называть вас Майк, — выбрали главарем шайки. Но Майк решил, что государственная деятельность не по нем. (Хохот.) И он стал поэтом. Тун глубже засунул руки в карманы. — Ну-с, Майк, — сказал он, обращаясь к первому ряду, — пожалуйте сюда и начинайте. Если я еще что-нибудь о вас расскажу, боюсь, вас заберет полиция. Валяйте, крутите все почем зря!
