— Я не расслышал вашего имени, друг мой, — склонил свою крупную фигуру поэт.
— Маркэнд.
— Прошу вас познакомиться: миссис Ленк.
— Поедемте с нами, — сказала она. — У меня в доме маленький вечер.
Маркэнд колебался, думая о Леймоне.
— Вы не один?
— Я здесь с… одним молодым поэтом из Канзаса.
— Чудесно! Разыщите его — и едем! — В ее мягко звучавшем голосе была резкая нота; она придавала ему чувственный оттенок.
В машине Маркэнд сидел рядом с этой женщиной. Другую женщину, слева, он не замечал. Ночь пахла сажей и зеленью; очертания домов расплывались; даже паровозное депо — грохот стали и рев пламени — казалось легким и прозрачным в этой разгульной апрельской ночи — все как-то изменилось из-за женщины рядом с Маркэндом, касавшейся его своим телом.
Миссис Ленк побежала наверх, оставив их в холле. Молодой человек в визитке, белокурый и приветливый, завладел Маркэндом и Леймоном (в машине Леймон сидел возле шофера).
— Я — Лейтон Ленк.
— Мое имя — Дэвид Маркэнд. А это — Сидней Леймон.
— Очень рад вас видеть в нашем доме. Пройдемте наверх.
Дом был старый, просторное и уютнее особняков Манхэттена (дома Антони Дина, например). Выстланная ковром лестница с изящно изогнутыми перилами вела в увешанный портретами верхний холл. В салоне человек десять гостей стоя пили из высоких бокалов и закусывали сандвичами. Ленк снова подошел к Маркэнду:
— Откровенно сказать, вы меня поставили в тупик, сэр. Вы не похожи на всю эту публику из банды Тед. Тед — это моя жена. Все больше, знаете, художники, и писатели, и анархисты-профессора. Вы как-то не похожи на них. И не похожи на жителя Нью-Йорка.
Маркэнд улыбнулся.
— Серьезно, чем вы занимаетесь? — Ленк рассмеялся. — Я, видите ли, юрист, хоть и Ленк. (Теперь Маркэнд догадался, кто хозяин дома: один из владельцев «Ленк и Кo», известной в консервной промышленности чикагской фирмы.) Мне, как юристу, свойственно задавать вопросы.
— Я могу сказать вам, чем я занимался, — сказал Маркэнд. — Пятнадцать лет я работал в табачном деле «Дин и Кo»… затем — ОТП. Потом это мне надоело. С тех пор я перепробовал немало занятий: редакция газеты, стойка бара, даже политика, а больше всего — слонялся без дела.
— О! — Ленк отшатнулся. — Все-таки, значит, вы сумасшедший, как и вся свита Тед.
Торилл, Докерти и Лев рассеянно поклонились Маркэнду и продолжали свою беседу. Среди незнакомой публики был один пожилой человек, ростом не выше пяти футов с небольшим; в его лице семита выражение силы сочеталось с такой печальной нежностью, что Маркэнд не мог отвести от него глаз. Незнакомец поймал взгляд Маркэнда, заметил, что тот стоит совсем один, и подошел к нему.
— Моя фамилия Стайн, Оскар Стайн. Я — отец миссис Ленк. Не хотите ли чего-нибудь выпить?
Они прошли в дальний угол длинной комнаты, где дворецкий и горничная прислуживали у переносной стойки. Стайн взял минеральной воды. Маркэнд попросил пива.
— Вы давно знакомы с моей дочерью?
— Да, — сказал Маркэнд. Пиво было превосходно: настоящее пльзенское.
— Ах, так вы старые друзья? Странно, что я никогда вас не видел.
— Я сам не знаю, почему я сказал «да», мистер Стайн. Думал о чем-то другом. С вашей дочерью я познакомился только сегодня.
Докерти подошел за очередной порцией виски.
— Хелло, Стайн! — сказал он, и что-то в его голосе внушало мысль о жестокости.
— Хелло, мистер Докерти! Говорят, вы становитесь прославленным поэтом.
— Да, собственно, пора бы. Я пишу стихи уже двадцать лет. Но я что-то не замечаю своей славы.
— Но-но! Я видел ваш портрет и целую страницу, посвященную вам, в воскресном выпуске «Трибюн». И потом, Теодора читала мне вслух одну из ваших поэм. — Стайн содрогнулся. — Должно быть, она очень хороша; это было что-то ужасное.
К стойке упругой поступью приблизился грузный человек в мешковатом пиджаке и взял из рук горничной стакан неразбавленного виски.
— Что ж, Стайн, — сказал он, — поэзия должна быть правдива, не так ли? А правда всегда ужасна.
— Логично, во всяком случае, — засмеялся Стайн. — Познакомьтесь с мистером Маркэндом из Нью-Йорка, Мэт. Мистер Мэтью Корнер.
Маркэнд спросил:
— Вы — адвокат Мэтью Корнер?
— Он самый, сэр.
— Мэт — величайший пессимист в мире, — сказал Стайн. — И до чего же ему хорошо жить на свете, не ожидая от жизни ничего хорошего!
