Возвратился из своей деловой поездки отец Тед, Оскар Стайн, маленький человечек пятидесяти пяти лет, в изящном летнем костюме, оттенявшем уродливость его проникнутого страданием лица. Стайн поглядел на Маркэнда и на спою обожаемую дочь и, оставшись один, стал раскачиваться, как старый еврей на молитве. В Тед была для него вся жизнь, и впервые его уверенность в ней поколебалась. «Моя дочь родилась, — любил он хвастать перед друзьями, — во время паники 1893 года…» Он был уверен в ее твердой вере в покоренный ими мир. (Он не говорил, что день рождения его дочери был днем смерти его жены и что в этот день он пошел в свою контору, чтобы совершить сделку, положившую начало его состоянию.) В Тед осуществилось все. Через нее его кровь покорила высшие круги общества Чикаго и самые богатые круги. Она вышла замуж за одного из Ленков и сделала его своим рабом. Но этот Маркэнд… что мог дать Маркэнд для торжества их воли? Богатый маленький человечек (из своей поездки в Нью-Йорк он вывез пачку договоров, означавших — если война продлится — миллионы!) смутно чувствовал в Маркэнде неукротимую жизнь, а жизни Стайн не доверял. Жизнь полна горечи. Победа воли есть победа над жизнью. В этом смысл денег и успеха в обществе. Не жизни хотел он… а бегства от жизни с ее горьким лицом нищеты и страдания. Дочь бессознательно разделяла философию отца. А отец бессознательно хотел, чтобы дочь даже в своих отношениях с людьми не уступала жизни — и не искала жизни, которая полна горечи.
— Берегись, — сказал Стайн дочери, когда они смотрели, как Маркэнд плавает в бухте. — Берегись, — он отрезал свою сигару, — как бы тебе не полюбить его.
Он знал о связи Тед с Докерти, и это не тревожило его: она не любила. Когда она порвала с ним… «Ну, что ж, — сказал ей поэт, — вы были моей. Мое честолюбие удовлетворено. Я перенесу разрыв с вами. Мне кажется, что мое честолюбие — единственное, что я люблю. Я никогда не мог забыть того, чему в детстве учила меня моя достойная матушка: добродетельные женщины, говорила она, смотрят на свое тело как на священное сокровище, которое они дарят мужчине лишь в чудесном таинстве любви. Всю жизнь я был собирателем этих священных сокровищ. Вы были моей, Тед, — вам не уязвить меня. Эта белокурая дура, влюбленная в Мэта Корнера, Луэлла Симс, может уязвить меня гораздо сильнее… потому что мне никак не удается сделать ее своей…»…она пришла к отцу, почернев от раненой гордости. Умный старик не огорчился: она его не любит.
Теперь Тед спросила:
— Разве для женщины такое большое несчастье полюбить мужчину? — и попыталась отвести глаза от лежавшего на воде тела Маркэнда.
— Для большинства женщин — это победа. Для тебя это было бы поражение.
…И может быть, я держу себя в руках только ради тебя, отец? Ради твоей воли, обращенной на меня?
— А хорошо бы отдать все, — сказала она, — все, до конца. Ведь это все — только бремя.
— Ты перестала быть сама собой. Лучше избавься от него, Тед.
— Нет! Он невежествен или живет в полусне. Он ничего не знает о музыке, о живописи, он не прочел в своей жизни ни одной хорошей книги. Я не хочу избавиться от него! Я его переделаю.
— Что ты хочешь сказать? — Оскар Стайн сдавил толстую сигару в сведенных страданием губах. В его глазах появилось выражение, знакомое его компаньонам: оно всегда появлялось, когда их предложения казались ему сомнительными.
— Я повезу его назад, в Чикаго. Я заставлю его читать. Я научу его думать.
— И тогда?
— Не знаю. Может быть, я перестану любить его, а он полюбит меня. — Она засмеялась невеселым смехом. — Это будет для меня занятие.
— Разве у тебя мало занятий? Твои комитеты? Эта школа в Алабаме… как она называется?
— «Школа нового мира».
— Ну вот, ведь ты же почти руководишь ею. Ты даешь на нее деньги. Если это не значит руководить, ты просто глупа. А твои курсы Монтессори? Твоя больница для учителей?
— Папа, мне все это надоело. Я не хочу больше никого воспитывать.
— Кроме этого Маркэнда?
Она обернулась к нему.
— Да, — сказала она гневно.
А в сердце своем: — Если б только он хотел меня ради самого себя, ради темного, невежественного самого себя! Если б только он дал мне почувствовать, что в моей любви к нему он не ищет спасения от какой-то иной любви!
Для народов Европы наступило веселое житье.
Молодые люди гуртом шли в армию, оставляя все личное позади.
Молодые женщины ложились в постель с солдатами… патриотами… мундирами, не чувствуя надобности беспокоиться об их человеческих качествах, свободные отдаваться всецело своим тайным желаниям.
Старики после ухода молодежи на войну правили домашним очагом.
Женщины, перешагнувшие климактерический период, наслаждались пролитой кровью молодых людей, которые не захотели спать с ними.
Державы становились державное.
Богачи становились богаче.
Церкви христовы жирели от анафем (во имя Христово) врагу, который не мог быть прощен.
Бог не тревожил больше землю; люди, освобожденные от него, переполняли церкви и окопы.
Акции «Бриджпорт-Стил» поднимались в цене. Том Реннард уже переводил свой честолюбивый взгляд от Таммани-холла к Белому дому.
