Маркэнд входит в комнату. Тед уже дома, сидит на постели и зашивает порванное платье. Маркэнд бродил в окрестностях Люси и негритянских ферм… новая привычка. (В первые два месяца он ни разу не вышел из парка: было слишком жарко, и он слишком был занят; времени хватало только на педагогические эксперименты, любовь и сон… глубокий, длительный сон, который поглощал его и от которого он пробуждался потом для новых занятий с детьми, новой любовной игры, нового сна.) Он сел на свою Кровать и стал глядеть на Теодору.
— Вся эта школа, — сказал он, — просто смехотворна.
Она посмотрела на него, продолжай шить, и веки ее чуть заметно задрожали.
— Дальше, — сказала она.
— Смехотворна — не то слово. Школа — игрушка.
Унижение на ее лице. — Я не должен хотя бы увеличивать ее унижение, щадя ее. Ведь она сама может позаботиться о себе. — Но он чувствовал жалость; его слова отдаляли его от нее, а жалость была чувственна и привлекала его к ней. Вот она сидит, а его слова означают: вся твоя благородная деятельность, весь труд твоей жизни — игрушка… и ваша любовь ничего тут не может изменить. Видя ее глаза и губы, раздавленные его словами, точно камнем, он испытывал чувственную жалость. Унижая, он мог бы ее ласкать.
— Может быть, та объяснишь? — Она продолжала шить, чувствуя его страсть, и откликаясь на нее против воли всей своей плотью, и еще ужаснее страдая от этого.
— Тед, разве я знаю? — Он подошел и остановился перед ней. — Разве я уверен, что говорю истину? Разве я знаю, в чем истина? Я любил тебя и, может быть, каждой своей лаской причинял тебе боль. И все же пора нам узнать истину.
Она продолжает зашивать прореху, иголка в ее руке не дрожит.
— Не уклоняйся от темы, — говорит она. — Школа смехотворна или она игрушка?
Он сел рядом с ней на постель.
— Я не могу говорить, когда ты шьешь.
Она откладывает платье, воткнув в него иголку с ниткой. Острие. Сталь. Он посмотрел на ее губы, тонкие, но влекущие. Как любили его эти губы… их ласка в минуты близости… Ее губы и сталь иглы. Маркэнд вдруг почувствовал боль, словно стальная игла вонзилась в него.
— Дэвид, что с тобой? Ты побледнел.
— Сейчас пройдет.
— Ты болен?
— Нет, я хочу говорить. Я хочу объяснить… Дай мне чего-нибудь выпить.
Когда он пил бренди, толпа детей, смехом сплетенная в гирлянду, пробежала мимо двери их павильона.
— Ничего, дорогая. — Он улыбнулся ей и помолчал. — Может быть, и ты выпьешь?
— Ты ведь знаешь, что я не выношу алкоголя, Дэвид… Или ты даже этого не знаешь?
