Он все еще стискивает ее руку. Когда он вводит ее в круг своих мыслей, делает их частью, все хорошо, что бы он ни думал. То, что он сказал, унижает ее разум и ее волю. Пусть. Не все ли равно? Униженная, она так близка к нему… близка, правда, лишь любовной близостью, но это длительнее и спокойнее.
— Дэв, что нам делать?
Он вдруг вспомнил о себе и о женщине рядом с ним. Он уронил ее руку. И она тотчас же берет обе его руки; она не может удержаться от этого.
— Дэв, тут ничем не поможешь. Мы бессильны спасти мир. Мы можем спасти только себя. Мы можем жить только друг для друга. Будь моим мужем, Дэвид.
— У меня есть жена…
Она не поняла.
— Я знаю, что она не даст тебе развода: она ведь католичка. Я не то хотела сказать. Я хотела… О Дэвид, я хочу сказать: возьми меня.
— Это не так просто.
— Это может быть очень просто.
Она отпустила его руки и встала перед ним совсем близко, своим телом… глазами и полуоткрытым ртом притягивая его к своему телу. Это был ее ответ. И его выразительность вызвала в нем отклик. Потому что ее тело было для него наркотиком, и он нуждался во все большей дозе. Может быть, если б он совсем потерял власть над собой, ее тело поглотило бы его совсем. В этом была бы та простота, которой она так страстно хотела, и конец всех его исканий. Он слегка отстранил ее, оставив руки у нее на плечах.
— Ты презираешь тот путь спасения, который избрала Элен, не правда ли, Тед? Ее Христос… слишком прост… как ваши старомодные десять заповедей…
Это разум его стал теперь над ней господином, разум его, который она пробудила от спячки. — Пусть он бичует меня своим разумом, только, бичуя, пусть прижимает к себе.
— …Тогда, Тед, от этих простых истин ты кидаешься к сложностям — к тому, что ты зовешь современными истинами. Но ты не можешь справиться с этим: все смешивается и рвется на куски. И вот ты кидаешься назад, к простоте, которая еще ужаснее в своей нереальности.
— Я реальна! — Это крик ее воли, и где-то, далеко и в то же время близко, ее отец подсказывает ей: «Мое существо реально! И моя любовь реальна…»
Он придвинул свое лицо еще ближе.
— Я не так уверен, — сказал он.
Зазвонили к ужину. Крики детей взвивались вверх, в отражающееся на деревья темное небо. Ветер улегся.
Тогда она отступает от него; она скрещивает руки под грудью, высоко вскидывает голову.
— Иди ты к черту! — говорит она. — Ты пуританин, отвратительный пуританин из Новой Англии.
— Давай останемся и выясним все до конца, — сказал он.
— Хорошо.
И вот Тед Ленк и Маркэнд на молу в Люси глядят, как пароход, снаружи весь белый, а внутри гнилой, как испорченный зуб, покачиваясь, отходит от пристани. На нижней палубе собрались отъезжающие, дети машут руками, с ними большая часть учителей. Пароход дает свисток, дети кричат; позади них корзины с фруктами и с багажом, разный скарб, канаты, доски, поршни в раскрытой двери машинного отделения; впереди — полусгнивший мол, ветхие товарные склады, грязный склон главной улицы, все расширяющаяся полоса воды… Маркэнд и Тед поворачивают назад.
