В комнате с голыми стенами, на третьем этаже Замка, жила одиноко Лида Шарон, корпела над толстыми книгами, заваривала горький чай и писала восторженные письма «товарищам» в Нью-Йорк. Этой девушке было двадцать семь лет, ее волосы были жестки и кожа лоснилась; руки и ноги ее были покрыты темными волосками, и она всегда носила свободные блузы, которые делали ее похожей на медведя; но глаза ее смотрели проникновенно и нежно. Она была дочерью старозаветного еврея из маленького городка в Миссисипи, который по целым дням сидел, поджав ноги на стуле, и чинил дамское платье. Эмили Болтон нашла ее в Нью-Йорке, где она кончала педагогическое училище и зарабатывала свой хлеб и кров как прислуга в еврейской семье, лишь немного менее бедной, чем она сама. Эмили Болтон считала, что лучшей учительницы у нее еще никогда не было, и она не ошибалась.
Лида никакого внимания не обращала на Теодору и Маркэнда. Сталкиваясь с ними в парке, она с подчеркнутой поспешностью проходила мимо; а когда они однажды заглянули в Замок, думая, что она скучает в своем одиночестве, она захлопнула толстую книгу и попыталась быть вежливой. Лида презирала Маркэнда, «типичного либерала», как она его окрестила. Теодора вызывала в ней сожаление и не нравилась ей; но она нравилась Тед.
Как-то вечером Тед выскользнула из павильона и пошла в Замок. Лида Шарон лежала на животе в неосвещенной большой зале на полу перед камином и глядела в огонь. Она вскочила, как потревоженный зверь.
— Я вам помешала? — сказала Тед.
Лида не пыталась возражать.
— Что вам нужно?
— Господи, дорогая моя, ничего особенного! Мне просто пришло в голову поболтать с вами.
— Хорошо, — сказала Лида и снова опустилась на пол, глядя в огонь.
— Вы плакали, — сказала Теодора, подходя ближе.
— Какое вам дело?
— Лида, почему вы так не любите меня?
— А вы не знаете?
— Ума не приложу. Разве только это личная антипатия. Я вам никогда не делала ничего дурного, я очень ценю вас и вашу работу с детьми. Я не раз писала об этом Эмили.
— Мне не нужно ваше покровительство, Теодора Ленк.
— Что за нелепость! Как я могу покровительствовать вам? Я знаю, что вы в десять раз больше меня понимаете в педагогике…
— Все равно. Дело в ваших деньгах.
— Из-за них вы меня не любите?
— Я ненавижу ваш класс!
— И вам не стыдно?
— Стыдно? — Лида была просто потрясена. — Стыдно ненавидеть класс, который живет тем, что высасывает жизнь из народа?
— Но в Америке нет классов.
— Нет? А ведь вы живете в Чикаго, где пролетариат эксплуатируют больше, чем где-либо. Как это характерно для вашего класса — отрицать существование классов вообще! Вам так спокойнее, не правда ли? Легче забавляться прекрасными словами Французской революции — «свобода, равенство, братство».
— Но я ведь вам говорю, что в Америке нет классов. Мой отец начал жизнь разносчиком, с коробом на плечах. Наверно, он ничем не отличался тогда от вашего.
— У него хватило хитрости перейти в другой класс.
— Мой отец не хитрил.
— Ах, — усмехнулась Лида, — вероятно, он разбогател, потому что у него великая душа, как у Иисуса, и великий ум, как у Маркса.
— Во всяком случае, — кротко возразила Тед, — вы мне не доказали, что в Америке есть классы.
— Зато вы доказали, что их нет, тем, что ваш отец был достаточно ловок и достаточно беспринципен, чтобы переменить класс. Если вы переменили ботинки, это вполне достаточное доказательство, что ботинок вообще не существует в природе.
— Вы меня ненавидите, правда? — Тед улыбнулась.
— Я вам сказала: я ненавижу ваш класс, — а это начало прозрения.
В дверях стоял Маркэнд; он тихо вошел и сел поодаль от камина и обеих женщин.
Его присутствие изменило настроение Тед; девушка назвала ее отца «ловким и беспринципным». Теперь это не давало ей покоя, теперь она должна была взять верх над Лидой.
— Если вы так ненавидите нас, зачем же вы работаете в школе? Эмили гораздо большая аристократка, чем я. И большинство учеников — дети аристократии.
— Скажите лучше — буржуазии… Вы не аристократы.
— Отлично. Зачем же вам, если вы нас так ненавидите, работать в буржуазной школе?
— Чтобы учиться, конечно, — сказала Лида. — Вы — правящий класс, только у вас и была возможность развить свой ум, создать культуру. Я хочу взять от вас все, что у вас есть. И когда придет пора, я употреблю это против вас.
Ее слова прозвучали так зловеще, что Тед в замешательстве не сумела ей ответить.
— Но вы не думайте, — сказала Лида, — я не забываю о том, что такое эта школа. Это место, где правящий класс играет в справедливость, чтобы прикрыть свои преступленья; где он может показывать своим отпрыскам красоту, чтобы прикрыть собственное безобразие. И весь анархизм Сайреса Ленни и Эмили Болтон тоже только наркотик для буржуазии, которая хочет удобств и покоя. Они говорят о свободе, но они позаботились тщательно закупорить эту свободу в школе, а не идут бороться за нее на фабрики и в шахты. Они позаботились, чтобы нигде не упоминалось о классовой борьбе, без которой «свобода» и «справедливость» — пустые слова.
Маркэнд отозвался со своего места у двери:
