Его земной образ… есть образ его матери, хоть это и не она… временами… хоть это и не он… говорящий голосом отца.
Я во тьме.
В глубине, у самого Корня я прильнула, согнувшись,
(Под моими ногами твой отец),
Чтобы тебя держать на свету.
Ты шел навстречу солнцу, и я
В глубине у темного Корня, и твой отец,
Согбенный под моими ногами,
Обрели свершение.
(Резкий голос отца, выходящий из груди матери.)
…Что он делает в городе?
Что он делает в городе?..
Наш Дэвид не в городе.
Наш мальчик умер с нами,
С нашим желанием.
Уход его в город
Был смертью его юности.
…Он живет в городе.
Что он в городе?..
Ничто.
…Желание не умирает…
Желание умирает, как все, что вечно,
Умирает и пробуждается вновь.
Наш сын, дитя нашего желания,
Умер. Пробудится вновь.
(Голос Дэвида, выходящий из груди матери.)
…Мать, что ты сказала?
Я — ничто?
А жена моя, а мои дети?..
Сын, нет у тебя жены,
И нет у тебя детей.
…Мать, я люблю их.
Ты не веришь, что я люблю своего сына?..
Желание мое, что можешь ты дать своему сыну?
Ничего.
Там, где нечего дать,
Любовь — ничто.
…Ничто? Все эти годы работа, дом…
Медленное превращение, желание мое,
После нашей смерти
В ничто.
(Голос отца, выходящий из груди матери.)
…Ничто носит много имен.
Как больно мне знать это.
Я играл ничто, носившее славные имена,
В залах, которые наполняло бездушие,
Чья ничтожность поглотила мою музыку
И меня самого! О, моя Марта!
…Поглотило меня…
Желание мое, ты сын
Нашего желания.
Через нас ты получил дыхание и жизнь,
С нами ты играл и рос — и вырос сильным.
С нами ты исчез.
Мы, которые желали, сумели создать тебя.
Но у тебя не будет жены,
И у тебя не будет ребенка,
Возлюбленное желание мое,
У тебя не будет жизни,
Пока желание не родится в тебе.
Темный, как земля, мрак, наполненный голосами и образами, сменился серым безмолвным днем, окружившим опустошенного и усталого Дэвида Маркэнда. Шел дождь; мокрая пелена тянула небо вниз, к земле, и в пей они сливались в одно. Маркэнд подумал, что хорошо было бы умереть. Голод поднял его с постели, но пища тяжело ложилась в желудок; глаза, ноги и руки болели. — Я — ничто. Тщеславие городской жизни… успех… все было ложью. — Он стал отцом, он определил судьбу женщины, но он — ничто. Неприглядное это было зрелище — жизнь Дэвида Маркэнда. Не мудрено, что он бежал из своего дома и своей конторы. Теперь он понял. — Когда умерла моя мать, ее тело зарыли в землю, и оно обратилось в прах. Моя смерть была медленнее, мое тело отправилось в Нью-Йорк, и там я тоже постепенно стал прахом. — Еще много было в нем от нежного и покорного мальчика для Томаса Реннарда с его лихорадочной ненасытностью, для Корнелии с ее материнской потребностью любить, для Элен. Но вскоре он исчез; остался автомат, созданный городом, делал деньги, растил детей. Но и это тоже кончилось. Я возвратился к началу пути… мертвый. Я — ничто.
Дождь все шел, и Маркэнд все думал о смерти. — Я обманываю себя самого, я вовсе не хочу умереть. — Ему захотелось узнать, где проводит лето его семья. Элен тогда еще не решила, снять ли ту усадьбу в Адирондаке, где они жили прошлым летом. Как странно не знать, где сейчас она, где Марта и Топи. Тони! Его Маркэнду особенно недоставало, его он особенно любил. Было нестерпимо сидеть тут в кухне и не знать, где сейчас его сын, что делает его сын. — Может быть, Тонн болен? Но мне бы дали знать. Реннард знает, где я (он послал ему письмо с просьбой выслать сто долларов). Нет, мальчик здоров. Он катается в лодке по озеру. — Маркэнд вдруг почувствовал уверенность: семья его в горах, в адирондакской усадьбе. Он видит их всех. Элен здорова, но неуловимое облако застилает ее от Маркэнда. Марта весела, как всегда. Тони сидит в лодке, но он невесел. Маркэнду трудно представить себе, что думает Тони. — Достаточно ли он взрослый, чтобы его встревожило отсутствие отца, тревога матери? Или то, что я вижу, — всего лишь мое предчувствие?.. — Маркэнду вдруг сдавило горло, как при внезапном испуге. Предчувствие. Что это значит? На несколько минут он замер, почти не дыша… Потом почувствовал, что решение принято: — Я возвращаюсь домой. Пусть я — ничто, но по крайней мере я могу дожить остаток моих дней вместе с моей женой и моими детьми. Я нужен им. — Он слышит свои сомнения, их страшный отзвук в голосе матери. Как может «ничто» быть нужным жене и детям? Как может «ничто» давать? Он думал о Деборе и Гарольде, о мертвящей власти над ними Сэмюеля Гора. — Я возвращаюсь домой. Или нужно остаться здесь и умереть, или — вернуться домой.
В этот вечер, как всегда, Дебора поставила перед ним тарелку с едой. Он сказал:
— Я возвращаюсь. Я возвращаюсь домой.
Он почувствовал, как окаменела ее рука, все ее тело. Было темно, сильный дождь ослепил сумерки. Она поставила на стол две свечи. Она сказала:
— Когда вы кончите ужинать, я приду. Я хочу поговорить с вами.
Когда она ушла, напряжение, исходившее от нее, не исчезло. Когда она возвратилась, оно стало расти, пока вся комната не наполнилась им. Она остановилась за его стулом и положила руку ему на плечо.
— Еще не время вам возвращаться домой.
