— Ты мне мать, и я имею право требовать. Нечего тебе стряпать для этого человека, словно он твои муж. Ты не поденщица. Стыд, позор! Проводишь там все вечера. Весь город говорит об этом.
— Не говори мне о стыде и позоре. _Своей_ жизни я не стыжусь.
Он понял намек на отца. Никогда он не слышал от нее доброго слова об отце… ни доброго, ни злого… она никогда не связывала свою жизнь с его отцом или с ним самим.
— Что же, ты думаешь, мне это приятно, что ты ходишь туда и что все говорят об этом?
— Мне очень жаль, — тихо сказала она, — мне очень жаль, что ты так к этому относишься.
Ее мягкость взбесила его. Он сжал кулаки, губы его задрожали.
— Я тебя заставлю! — он подошел ближе. — Я тебя заставлю!
Она увидела его кулаки и содрогнулась.
— Не смей!
Он отступил, смутно поняв, что ее страху много лет, больше, чем ему самому, и в этом страхе снова угадал намек на отца.
Ее вспышка остыла. Она отошла к столу и села.
— Слушай! — сказала она. — Все это уже давно накипало, и хорошо, что прорвалось наконец. Я тебе хочу сказать, Гарольд, что в мою жизнь я тебе вмешиваться не позволю. Живи своей жизнью.
…Позволь вмешаться! О, позволь мне быть ближе к тебе!..
— Я и не вмешиваюсь, покуда ты живешь, как порядочная женщина.
— Покуда я сижу в своем кресле, сложа руки. Покуда я ничего не делаю. Из года в год, изо дня в день…
— Мама!..
— Говорю тебе — оставь меня в покое. Смотри, Гарольд, оставь меня в покое.
— Ты что, влюблена в этого бездельника? — Злобу в его голосе охлаждала усмешка, та самая усмешка, с которой Сэмюель Гор сказал: «Ах, так тебе знакома страсть?»
— Вот что я тебе скажу… — Дебора обеими руками крепко ухватилась за угол стола. — …не испытывай ты моей любви к тебе.
— Ты меня не любишь. Ты меня никогда не любила.
— Я тебя любила.
— Лжешь!
— Я не лгу, Гарольд. Но мы чужие. Когда ты вот такой, как сейчас, — мы чужие.
— Ты лжешь! Ты никогда меня не любила, оттого что ты ненавидела отца. Вот почему мы чужие.
Она молча на него посмотрела.
— Попробуй сказать, что это не так! — Он почти плакал. — Не смеешь? Если ты меня любишь, почему же ты не можешь сказать?
Взгляд, которым она смотрела на сына, стал еще суровее, потому что она знала, что любит его и вместе с тем должна его ненавидеть.
Он подошел и перегнулся через стол.
— Иди ко всем чертям! Поняла? Я все знаю. Конечно, я — настоящий сукин сын. А разве может быть иначе? Посмотреть только на мою мать… — Он засмеялся.
— Гарольд! — резко сказала она. — Ступай в свою комнату. Умойся. Переоденься, как я тебе велела. И приходи ужинать. Я приготовила тебе вкусный ужин.
Он пристально взглянул на нее; потом повернулся и вышел. Придя в свою комнату, он навзничь бросился на постель.
Часом позже мать отворила его дверь. Маленькая комната полна была лунного света. Гарольд спал лицом вниз, подогнув ноги и закинув руки за голову, как спят маленькие дети. Дебора долго стояла в дверях. Она чувствовала, что любит его. — Теперь, снова обратив его в ребенка, — с горьким упреком сказала она себе, — ты снова его любишь. — Глаза ее наполнились слезами, потому что велика была горечь упрека. Губы сурово сжались, и, прикрыв за собой дверь, она пошла прочь.
Гарольд проспал всю ночь. Проснувшись утром и увидев себя одетым, он все вспомнил. Его тело наполнилось великой ненавистью к Дэвиду Маркэнду, вытеснившей его страх перед матерью, его обиду. Эта ненависть, которая заполняла его целиком, делала его мужчиной. Он встал, снял рубашку, смочил лицо и грудь холодной водой и выскользнул из дому.
Птицы пели, ноги его ступали по росе, на деревьях лежал еще предутренний туман.
Дэвид Маркэнд стоял во дворе и обливался холодной водой из ведра. Он увидел, как Гарольд поднимается по ступеням, и понял: что-то случилось. Он прикрылся полотенцем.
Мальчик остановился шагах в десяти от него.
— Я пришел сказать, что я больше не позволю матери вести ваше хозяйство. — Он с трудом находил слова. Проще было бы драться, чем разговаривать; но то, что Маркэнд стоял перед ним голый, обезоружило его. — Я пришел сказать, чтобы вы объявили моей матери, что она больше вам не нужна. Если вы не сделаете, как я говорю, я изобью вас.
— Погодите минуту, — сказал Маркэнд. Он вошел в дом, надел башмаки и брюки и возвратился. Капли воды еще блестели на его груди. — Теперь повторите, что вам нужно.
— Я сказал вам: оставьте мою мать в покое… Сидите тут один, а еще лучше — убирайтесь в свой город и там ищите себе других шлюх.
Маркэнд подошел ближе и, схватив мальчика, поднял его на воздух. Гарольд не был ни слаб, ни труслив, но его обезоружила неожиданность нападения, сумятица в его душе и что-то в выражении лица Маркэнда. Он слышал свой голос: «Шлюха… шлюха…» Он оскорбил мать и себя самого; стыд и страх обуревали его. Маркэнд на руках донес его до калитки; он держал его крепко и бережно. Он сбросил мальчика вниз, на дорогу. Гарольд перекувырнулся, но не ушибся и встал на ноги. Маркэнда уже не было видно.
«Я назвал ее шлюхой, я назвал ее шлюхой!» — звенело у Гарольда в ушах. Он медленно пошел по дороге.
