"Жирная корова" требовала, чтобы Айя надевала юбку и сидела в четырех стенах, а еще она заставляла ее прясть и шить. Но наибольшее негодование у Айи вызывало то, что эта женщина распоряжается в их доме, словно полновластная хозяйка. Она совершенно не заботилась о здоровье Хейнара и заваливала его кучей мелких поручений, многие из которых требовали от него подолгу находиться во дворе. Айя пыталась объяснить, что все эти дела обычно поручались ей, а Хейн тем временем делал дела по дому, но Корова даже слышать о подобном не желала. Чинить одежду или мыть посуду - это женская работа, а собирать хворост или ставить рыбные садки - мужская. Точка. Когда Хейнар все-таки простудился и надолго слег в постель, Корова легкомысленно отмахивалась от упреков Айи - "пустяки, скоро он встанет на ноги. С ним слишком много нянчились, вот он и вырос таким хилым. Мальчику не помешает стать немножечко выносливее". Даже когда стало ясно, что Хейну становится все хуже, тетка явно не казалась слишком удрученной этим обстоятельством.
Единственное, что сказала опекунша по поводу его смерти - "Наконец-то отмучался, бедный калека. Для него так будет лучше". Айя тогда промолчала - ей казалось, что, если она откроет рот или хотя бы шевельнется, то не выдержит и вцепится Корове в горло. На смену ее прежней полудетской злости пришло давящее чувство настоящей ненависти. Она перестала спорить с опекуншей и, не пререкаясь, выполняла все ее распоряжения. Корова, кажется, была довольна - своевольная девчонка стала просто шелковой и разговаривала с "тетей", скромно глядя в пол. А Айя просто-напросто боялась, что, если Корова лишний раз посмотрит в глаза "племяннице" - она поймет, до какой степени та ее ненавидит.
Как бы там ни было, в ту зиму Айя сделалась единственной наследницей парусной лодки, дома и клочка земли на берегу - словом, всего того, чем когда-то владел ее отец. До совершеннолетия ей оставалось еще три весны, но Айя скоро поняла, что просто подождать три года и избавиться от опекунши не получится. В их доме, который казался ей таким пустым и ненавистным после смерти Хейна, появился сын Коровы - уже совсем взрослый парень с масляными глазками, не упускавшей никакой возможности облапать "родственницу" за спиной у матери, а иногда и прямо на ее глазах. Айя сообразила, что Корова вознамерилась выдать ее замуж за своего отпрыска, чтобы таким способом присвоить ее дом и лодку. Осознав это впервые, Айя задалась вопросом - да уж не нарочно ли Корова уморила Хейна, мешавшего этим планам?.. Примерно тогда же она окончательно решила, что дождется лета и сбежит. Вытащить лодку из сарая в одиночку было невозможно, поэтому ей пришлось плыть на самодельном, расползающемся прямо на глазах плоту. В конце концов никчемный плот действительно разрушился, и последнюю часть пути она преодолела вплавь. Когда Айя выбралась на берег, ноги у нее дрожали, а с одежды и волос ручьем текла вода - но зато она была свободна и могла распоряжаться собой так, как посчитает нужным.
Оставаться на ближайших островах было нельзя - рыбацкие деревни слишком маленькие, и там не привыкли к чужакам. К тому же, если летом одиночка еще можно как-то свести концы с концами, питаясь моллюсками и чаячьими яйцами, то зиму ей никак не пережить. Либо ее разыщут и вернут Корове, либо она попросту умрет от голода или замерзнет насмерть - вероятнее всего, еще до первых настоящих холодов. Пришлось рискнуть. Айя пробралась на провонявшее ворванью судно, направлявшееся, как она впоследствии узнала, к Ближним островам. Она едва не задохнулась в тесном трюме, а ее одежда, волосы и руки еще несколько недель хранили тошнотворный запах прогорклого жира, но начало новой жизни было положено. На Филисе ей удалось накинуть себе год и поступить юнгой на "Счастливчик", промышлявший контрабандой. Айя всегда была рослой и легко сошла за тринадцатилетнего мальчишку. Она только не учла, как трудно будет притворяться парнем на маленьком корабле, где все круглыми сутками находятся друг у друга на глазах. Ей удалось сохранить свой секрет только два дня, а потом ее разоблачили и за шиворот приволокли в каюту капитана. Тот пообещал, что вышвырнет "соплячку" с корабля на первой же стоянке. О положенной юнге плате никто не упоминал, хотя остаток путешествия ей пришлось вкалывать никак не меньше, чем впервые дни, да еще получать за это колотушки и поток отборной брани. Как она поняла впоследствии, ей еще очень повезло - в то время она была плоской, как доска, и по-мальчишески угловатой, и это обстоятельство ее спасло. Успей она к тому моменту хоть немного округлиться, ее бы наверняка пустили по рукам, а так контрабандисты знай себе трепались о ближайшей гавани и о грудастых девках из Веселого квартала, проявляя к ней не больше интереса, чем если бы она была крысой или тараканом. Высадили Айю в Алой гавани, нисколько не заботясь, что она не знает и десятка слов на аэлинге, на котором говорили в имперской столице.
