Теперь он наконец-то понял, что дело было не в том, что он стал реже появляться во дворце из-за свалившихся на него дел, а в том, что Лейда в принципе не принимала то, чем он был занят несколько последних месяцев. С минуту энониец просидел, как оглушенный, пытаясь понять, что теперь с этим делать.
- Лей, я не думаю, что это так уж важно. То есть… мы ведь можем думать о чем-то по-разному, но при этом не пытаться переубедить друг друга.
Лейда покачала головой.
- Нет, Рик, не можем… Будь ты другим - это еще могло бы получиться, но твои так называемые "убеждения" определяют все, что ты думаешь и делаешь. Они - это и есть ты сам. В твоей придуманной войне просто не остается места для чего-нибудь другого.
Крикс начал понемногу закипать.
- Боюсь, что в этом ты права. Это действительно война. А на войне людям не часто удается делать то, чего им хочется.
- Да-да. Ты будешь снова рыться в старых книгах, напиваться в "Красном шершне" и при этом искренне считать, что ты ведешь Великую войну со злом. А в этом деле я тебе, конечно, не советчица. Одним словом, я действительно устала. Полагаю, нам больше не стоит видеться друг с другом.
- Что-что?… - выдохнул Рикс. Даже после всего, что было сказано до этого, он все-таки никак не ожидал чего-нибудь подобного. Даже теперь, когда Лейда со всей определенностью дала понять, что не желает его больше видеть, энониец сомневался в том, что ему стоит верить собственным ушам.
Он посмотрел на Лейду, пытаясь прочесть что-нибудь по ее лицу - но оно оставалось совершено неподвижным, словно девушка позировала для парадного портрета.
- Извини. Но так и правда будет лучше. Ты не станешь ничего менять, а я больше не в состоянии вести такие разговоры и надеяться, что рано или поздно все изменится. Мы все равно расстанемся, может быть, через месяц или два, но к тому моменту измучаем друг друга еще больше.
Энониец заставил себя оторваться от косяка.
- Хорошо. Если ты этого хочешь, я уйду, - сказал он. И собственный спокойный тон внезапно показался ему таким же безумием, как и весь их предыдущий разговор. Что же он делает? Он должен спорить… убеждать ее, что она ошибается, и все можно исправить… но слова, которые приходили ему на ум, были избитыми, фальшивыми, а главное - за это лето он успел повторить их десятки раз, так что они давно уже настряли у него в зубах. У Крикса больше не осталось сил на споры и на обещания. А хуже всего было то, что он уже не очень верил в собственную правоту.
Возможно, Лей права. Когда два человека разошлись во мнениях по поводу чего-то главного, им нипочем не удержаться вместе. Даже если разойтись окажется не проще, чем позволить оторвать кусок от собственной души. Впрочем, сейчас Крикс чувствовал себя слишком измученным и отупевшим даже для того, чтобы чувствовать боль. Совсем как в Такии, когда он рассматривал торчавшее из-под наплечника древко стрелы, но еще не успел полностью постичь значение случившегося.
Взявшись за золоченое кольцо в двери, "дан-Энрикс" осознал, что так и не сказал самого главного.
- Лей, я действительно люблю тебя. И я всегда буду тебя любить. Даже если мы больше никогда не встретимся.
Лейда смотрела в сторону.
- Ты, как всегда, преувеличиваешь.
- Нет, - ответил Крикс и вышел, аккуратно притворив за собой дверь.
Когда дверь за "дан-Энриксом" закрылась, Лейда с полминуты просидела совершенно неподвижно, а потом дошла до своей кровати, упала на нее и спрятала лицо в ладонях. Несколько следующих минут она боролась с чувством захлестнувшего ее отчаяния, и из последних сил пыталась убедить себя, что все сделано правильно.
Другого выхода у нее не было. Когда-нибудь ей все равно пришлось сказать ему все то, что было сказано сегодня. Лейда знала, что, когда придет решающий момент, ей будет тяжело - но до сих пор, оказывается, не до конца осознавала, насколько. Ну и Рик, естественно, не мог не подлить масла в огонь. Взять хоть его последние слова. Зачем ему потребовалось это говорить? Не мог хотя бы раз обойтись без эффектных жестов? Это все его дурацкий, мальчишеский пафос… Если в жизни происходит что-нибудь мучительное, Рик всегда сумеет довести невыносимость ситуации до наивысшего накала. Алейн Отт, пожалуй, мог бы написать с него отличного героя для своих трагедий, - с горечью подумала она. Похоже, во всех этих книгах вообще гораздо больше правды, чем ей представлялось раньше. Скажем, обороты вроде "его сердце разрывалось от горя", всегда казались ей изрядным преувеличением, но сейчас она начала понимать, что за этим выражением и вправду кое-что стояло. Во всяком случае, тупая, давящая боль в груди, которую она чувствовала сейчас, не имела никакого логического обоснования. Другое дело, что не каждый вправе закатить глаза и умереть, словно герой в какой-то патетической мистерии.
