Киборг дернул головой как боксер, получивший удар в челюсть. Затем произнес:
— Не понимаю… смысла… этих… вопросов. Позвольте… встречный вопрос. Зачем вы спрашиваете, если сами знаете ответ?
— О, и на этот вопрос я легко отвечу, — расплылась Валя в улыбке, — а ответ прост… вот и он. Все дело в том, что для всех будет лучше, если вы, уважаемый, перейдете… в спящий режим. Для этой вашей исследовательской программы — прежде всего.
И замолчала, выжидающе уставившись на «Кена». Ждал и я, понимая, как рискует девушка, ведь этот ход ее мог и не сработать. А вопрос уже стоял «пан или пропал».
Потянулись секунды, которые хотелось в нетерпении подогнать. Молчали мы; молчал и киборг, явно что-то решая. А потом, наконец, глаза «Кена» закрылись, осточертевшая улыбка превратилась в бессмысленную гримасу. И киборг осел на пол, растянувшись… ноги выставив прямо в проем.
В проем, оставленный открытым. И теперь открывавший нам путь к свободе.
Сидя у костра на небольшой полянке, Кхугл с наслаждением вдохнул аромат жарящегося мяса. Запах был немного непривычный, что и немудрено. Ведь в жареном виде такое мясо разбойнику предстояло отведать впервые.
Кому-то из людей такой запах вообще показался бы неприятным. А узнав, чьим именно мясом готовился отобедать Кхугл, эти чистоплюи, если и не растерзали бы его за одно это, то уж во всяком случае, больше не сели бы с разбойником за один стол. И уж точно могли надолго потерять аппетит.
Но таких людей и сам Кхугл от всей своей нечистой души презирал. Считая безнадежными дураками, готовыми умереть от голода, имея возле себя груду мяса — и даже неспособными воспринять это мясо именно как мясо, как еду. А не как останки кого-то из близких, или просто посторонних, но людей. О том же, что мясо можно добыть, убив живого человека, им вообще не пришло бы и в голову.
Ну, видать такие головы маленькие, думал Кхугл, раз даже для спасительной мысли в них не нашлось места. А коли эти болваны были готовы умереть, коли сами могли предпочесть смерть спасению, разбойник не считал таких людей достойными жизни.
Решив, что мясо достаточно прожарилось, Кхугл взял прут, который использовал в качестве вертела. И понюхав нанизанные на него ломти (запах разбойнику понравился) осторожно снял их, уложив на расстеленный на земле лист лопуха.
Затем потыкал один из кусков ножом. Мясо поддалось, сообщив тем самым о готовности. С этого ломтя Кхугл и решил начать трапезу.
Насадив его на нож, разбойник откусил раз, два. Вкус ему нравился, но казался несколько… выхолощенным что ли, по сравнению со вкусом сырой человечины. Не хватало чего-то. Привкуса крови, например. Или остатков естественной теплоты, не успевшей покинуть свежий труп. Сравниться с этим естественным теплом, последним признаком уже оставившей тело жизни, не мог никакой жар от костра.
Вот так, с немалым удивлением Кхугл открыл для себя, что сырая человечина нравится ему больше, чем жареная. А в таком случае — подумал он — зачем утруждать себя поиском дров, разведением костра; зачем тратить время на жарку? Выходило, что если бы он прямо в поле полакомился только что прирезанной крестьянкой, удовольствия ему это принесло бы намного больше.
С такими мыслями Кхугл умял первый ломоть. Потянулся было за добавкой… но зов природы, настигший его внезапно, заставил немного пересмотреть свои планы.
Поминая Морглокха, разбойник поднялся с примятой травы и двинулся в лес, высматривая дерево пораскидистее да со стволом потолще. Стесняться ему было некого. Сказать по правде, еще в их шайке не очень-то было принято стесняться друг друга. А сейчас и подавно — Кхугл был один, других человеческих существ поблизости не наблюдалось. Однако разбойнику не хотелось, чтобы следы его естественных отправлений были на виду с поляны, облюбованной им в качестве стоянки. И чтобы ветер (в лесу тоже ощущаемый, хоть и слабо) доносил до него соответствующие запахи. Особенно когда он ест или просто хочет расслабиться.
Найдя подходящую ель, чей возраст наверняка исчислялся не одним десятком зим, Кхугл успел подойти к ней и даже спустить штаны… когда из-за соседнего дерева выскочил крупный молодой волк. И в прыжке врезался в разбойника своими могучими передними лапами.
Кхугл не успел ни отскочить — трудно упражняться в ловкости со спущенными штанами — ни, тем более, дать отпор. Заодно успел пожалеть о непривычной для себя беспечности: нож он на этот раз оставил на полянке, с собой не взял.
Уже опрокинутый на землю тяжестью волчьего тела, разбойник попытался оттолкнуть зверя, вырваться. Но получились у него лишь бестолковые трепыхания. Челюсти волка, сомкнувшиеся у него на горле, положили этим жалким попыткам сопротивления конец.
Волк, называвшийся Вуулхом, давно выслеживал этого двуногого, чье поведение еще тогда, ночью, в шалаше показалось зверю, по меньшей мере, подозрительным. И уж точно не дружелюбным.
