— Послушайте, Гастингс. Карлотта Адамс не принимала веронал. Так утверждает Люси Адамс, да и я полагаю, что это правда. Она была спокойной, здоровой девушкой, не расположенной к подобного рода пристрастиям. Ни друзья, ни горничная не видели у нее прежде этой шкатулки. Почему же тогда она оказалась у нее в сумочке? Потому что кто-то хотел создать видимость, что она принимала веронал, причем достаточно долго, по крайней мере полгода. Представим себе, что она встретилась с убийцей после убийства. Он наливает ей вина, предлагает отпраздновать выигрыш пари, и она не знает, что в ее вине столько веронала, что она уже никогда не проснется.
— Ужасно, — сказал я, вздрогнув.
— Да уж чего хорошего, — сухо отозвался Пуаро.
— Вы собираетесь рассказать об этом Джеппу? — спросил я через минуту-другую.
— Не сейчас. Что я ему скажу? И что мне ответит наш милый Джепп? «Очередной миф! Она просто взяла лист, половина которого уже была оторвана». C'est tout.[70]
Я виновато опустил глаза.
— Мне нечего будет возразить ему, потому что это действительно могло быть так. Но я знаю, что это не так, потому что не должно быть так.
Он замолчал и мечтательно улыбнулся.
— Подумайте, Гастингс, если бы это был аккуратный человек, человек порядка и метода, он бы отрезал страницу, а не оторвал ее. И мы ничего бы не заметили. Ничего!
— Значит, мы можем предположить, что он — человек безалаберный, — сказал я, улыбаясь.
— Нет-нет. Он, скорее всего, спешил. Видите, как неаккуратно оторвано? Да, у него наверняка было мало времени.
И, помолчав, Пуаро добавил:
— Я думаю, вам ясно, что у этого Д. — прекрасное алиби.
— Не понимаю, какое у него вообще может быть алиби, если сначала он убивал лорда Эджвера на Риджент-гейт, а потом встречался с Карлоттой Адамс?
— В том-то все и дело, — ответил Пуаро. — Ему нужно неопровержимое алиби, и он, без сомнения, о нем позаботился. И еще одно: действительно ли его имя начинается с Д., или это первая буква прозвища, которое было ей известно?
И добавил после паузы:
— Человек, имя или прозвище которого начинается с Д. Мы должны найти его, Гастингс, мы должны найти его.
Следующий день начался с неожиданного посещения.
Мне стало жаль Аделу Марш, как только я ее увидел. Ее большие темные глаза казались еще темнее и больше, чем прежде. Под ними залегли черные круги, как будто она провела бессонную ночь. Тяжело было видеть столь измученное, несчастное лицо у совсем молоденькой девушки, почти ребенка. Пуаро усадил ее в кресло.
— Я пришла к вам, мосье Пуаро, потому что не знаю, как быть дальше. Если бы вы знали, как мне тяжело!
— Да, мадемуазель, — серьезно, с сочувствием произнес Пуаро.
— Я знаю, что вы сказали Рональду в тот день. Я имею в виду, когда его арестовали. — Она поежилась. — Он говорил, что вы вдруг подошли к нему, как раз когда он сказал, что ему наверняка никто не верит, и сказали: «Я вам верю». Это правда, мосье Пуаро?
— Правда, мадемуазель, именно так я и поступил.
— Понимаю, но я хотела спросить, правда ли, что вы действительно так думаете? То есть вы верите ему?
От волнения она вся подалась вперед, крепко сжав руки.
— Да, мадемуазель, — спокойно ответил Пуаро. — Я верю, что ваш кузен не убивал лорда Эджвера.
— О! — Ее щеки порозовели, а глаза раскрылись еще шире. — Значит.., значит, вы считаете, что это сделал кто-то другой?
— Evidement[71], у меня есть кое-какие идеи.., или, лучше сказать, соображения.
— А вы не скажете мне? Ну пожалуйста, пожалуйста!
Пуаро покачал головой.
— Боюсь, что это было бы.., нечестно.
— Значит, вы подозреваете кого-то определенного?
Но Пуаро снова всего лишь покачал головой.
— Если бы я только знала немного больше! — умоляла девушка. — Мне сразу стало бы легче. И, возможно, я смогла бы вам помочь. Да, я в самом деле могла бы вам помочь.
Против ее молящих глаз трудно было устоять, но Пуаро продолжал качать головой.
— Герцогиня Мертонская по-прежнему убеждена, что это была моя мачеха, — задумчиво произнесла Адела и исподтишка посмотрела на Пуаро.
Он невозмутимо молчал.
— Но я не могу этого себе представить.
— Какого вы о ней мнения? О вашей мачехе?
— Я ее почти не знаю. Когда отец женился на ней, я училась в школе, в Париже. Когда я вернулась домой, она отнеслась ко мне, можно сказать, хорошо — то есть она почти не замечала меня. Мне она показалась очень глупой и.., корыстной.
Пуаро кивнул.
— Вы упомянули о герцогине Мертонской. Вы часто видитесь с ней?
— Да. Она очень добра ко мне. Последние две педели я много бывала у нее. Все это так ужасно — сплетни, репортеры, Рональд в тюрьме. — Она вздрогнула. — Мне казалось, что у меня нет друзей. Но герцогиня отнеслась ко мне как к родной, и он тоже славный — я имею в виду ее сына.
— Он вам нравится?
— По-моему, он застенчив, суховат, с ним трудно найти общий язык. Но его мать так много рассказывает о нем, что мне кажется, будто я его хорошо знаю.
— Понятно. Скажите, мадемуазель, вы очень привязаны к своему кузену?
