Как только они полностью все это сообразили, они сейчас же в полном составе явились на корму и заявили свои жалобы. Они держали в руках провизию, полученную в этот день на обед, и демонстративно отворачивали от нее свои носы, как будто не могли выдержать запаха.
– Это настоящая отрава! – кричали они возбужденно, затем с проклятьями потребовали, чтобы мы дали им съедобную пищу и разрешили спать в свободной каюте на средней палубе.
– Ребята, – ответил капитан Форбс, когда они кончили, и я думал, что он сейчас заплачет, такой у него был соболезнующе печальный вид, – ребята, вы сами не понимаете, чего хотите. Вы форменные идиоты, если так говорите. У вас нет никакого понятия о благодарности. Никогда еще в жизни мне не приходилось иметь дела с такой наглой командой, и в сорок шесть лет я не собираюсь учиться заново, как управлять судном. Убирайтесь ко всем чертям на бак, поганые скоты, пока я не проучил вас как следует!
И они стояли, как окаменевшие, не спуская глаз с дула двух кольтов, уставленных на них Форбсом.
Как я говорил, Форбс ничего общего не имел с сентиментальностью или романтикой. Он был слишком расчетливым и современным для этого.
И как стадо шакалов, укрощенных на время, но не усмиренных навсегда, насколько можно было видеть по их злобным взглядам и слышать по соответствующим восклицаниям, люди медленно и неохотно ушли на бак.
В течение недели мы больше не слышали от них жалоб, а затем, когда мы добрались до широты Новой Каледонии, произошло нечто такое, что заставило их бросить всякую мысль о мятеже.
Один из подвахтенных заметил бутылку, плававшую на поверхности. Бутылка была закупорена и окрашена в белый, красный и синий цвета.
Это было слишком необычно, чтобы пройти мимо, не обращая внимания, и даже хитрый шотландец заинтересовался. По его команде мы легли в дрейф, спустили шлюпку и поймали бутылку.
Из-за краски, которой она была покрыта, мы не могли видеть, что было внутри, но это только увеличило наше любопытство. Форбс позвал меня в свою каюту и ревниво запер за мной дверь, перед тем, как открыл бутылку.
Он выдернул ножом резиновую пробку к вытащил из бутылки листок бумаги. Это нас не удивило. Китобойные суда часто посылают таким образом письма домой. В этой бутылке, однако, был только один листик бумаги. Форбс держал его в руках, и я с возраставшим нетерпением и любопытством наблюдая за ним. Пальцы капитана во время чтения начали дрожать, глаза буквально вылезли на лоб и бурые, обветренные щеки покрылись густой краской.
– Старк, – произнес он, прибавив ужасное проклятие и еле переводя дыхание, когда кончил читать, – возьмите и прочтите это… – и он протянул мне листок.
Я взял бумажку из его дрожавших рук и в один момент проглотил ее содержание.
Вот что там было написано:
«20 градусов южной широты, 172 восточной долготы. Бриг «Мэри Коллен», идущий из Мельбурна в Сан-Франциско. Уже несколько дней люди умирают от непонятной и беспощадной болезни. Вчера мы похоронили двоих. Из двенадцати человек команды могут работать только трое. До сих пор эпидемия развивалась только в кубрике, но сегодня утром помощник заявил, что его лихорадит. Мы в совершенно беспомощном состоянии и нас несет ветром и течением к северу. Недавним ураганом сломало фор-стеньгу и сорвало руль. Мы пробуем исправлять повреждения, насколько хватает сил, но я боюсь, что это бесполезно. Смерть висит над нами. Помогите. Скорейшая помощь необходима, тем более, что на судне груз золота в слитках на полмиллиона долларов.
– Фью – свистнул я и вопросительно посмотрел на Форбса.
– Двадцать градусов южной широты и сто семьдесят два восточной долготы… – пробормотал он, нервно постукивая пальцем по столу и напряженно глядя вверх. Около пятидесяти миль к востоку… Бутылку и судно унесло в разные стороны. Нам не так трудно было бы его догнать, если оно не продвинулось дальше к северу. Но его должно было снести дальше.
– Полмиллиона! – ошеломленно произнес я. – Чьи? Мне никогда и в голову не приходило, что на свете есть столько денег у кого-нибудь!
Форбс изумленно уставился в меня.
– Разве вы не читаете газет? – спросил он. – «Мари Коллен» вышла из Мельбурна около месяца назад. Об этом было в местном «Таймсе». Я помню, что сам был удивлен ценностью груза. Чёрт возьми! Подумайте, какая будет премия за спасение этого груза!
Он сжал кулаки и начал метаться по каюте, как посаженный в клетку леопард. И, как леопард, поглядывал на меня, как будто на добычу, на которую собирался броситься, чтобы ее поглотить. Его вид наводил на меня страх и отвращение, настолько хищной сразу стала его физиономия.
– Значит, вы хотите отправиться спасать этот бриг? – спросил я Форбса.
– Конечно, паренек! И со всей быстротой, какую только позволят нам паруса. Пусть эта рвань на баке жалуется, сколько хочет. Им придется здорово несладко, так как течь на нашей «Гермозе» еще больше усилится.
– Сообщить им об этом? – спросил я.
