Зак был добросовестным человеком. Его верование состояло в том, чтобы хорошо делать порученную работу, отдавая ей все свое время, внимание и навыки. Он научился столярному мастерству у отца, а когда превзошел его, отец гордился этим вместе с ним.
Его воспитывали в духе квакерства, и догматы этой религии срослись с ним, как его собственная кожа. Он терпимо относился к другим – частью его веры было простое понимание того, что род человеческий состоит из различных индивидуумов, каждый из которых, исходя из общих ценностей, был волен все же поступать по своему усмотрению.
Его сестра, например, избрала свой путь. Никто из настоящих квакеров не стал бы носить оружие, не говоря уже о том, чтобы применять его против живого существа. Но семья гордилась тем, что Пибоди избрала именно свой путь – это согласовывалось с основами веры.
Зак был очень рад, что ему предстояло работать в Нью-Йорке: это давало возможность провести какое-то время с сестрой. Ему доставляло большое удовольствие видеть то, что являлось ее средой обитания, изучать город, который стал ее домом, хотя Зак понимал, что замучил сестру, заставляя водить его по всем заезженным туристами местам.
Ему очень понравилась ее начальница. Правда, Ди много писала о Еве Даллас, и в сознании Зака сложился образ весьма сложной и очаровательной женщины, однако увидеть ее собственными глазами было более ценно. Ему показалось, что ее окружает аура силы, но он чувствовал, что в основе этой ауры лежали сострадание и верность. А ореол некоторой загадочности, возможно, был необходим ей при ее методе работы.
Как бы то ни было, Зак был доволен тем, что по окончании работы в Нью-Йорке он сможет вернуться домой с сознанием того, что его сестра нашла свое место в жизни и была окружена необходимыми ей людьми.
Подойдя к монументальному дому Брэнсона, Зак, как и было ему сказано, направился к служебному входу. Ему открыл дверь слуга с холодным взглядом и подчеркнуто официальными манерами и провел в мастерскую на первом этаже. Оставшись один, Зак улыбнулся, как мальчишка. Мастерская была оборудована примерно так же, как его собственная. Разница состояла, пожалуй, только в том, что здесь находились вещи, которыми он у себя не стал бы пользоваться: компьютер, настенный экран и дройд-помощник с выключенным электропитанием.
Он потрогал пальцами заготовки дуба, работа с которым ему доставляла особенное удовольствие, а затем извлек свои рабочие наброски. Он привык делать их не на диске, а на бумаге – так же, как его отец, а еще раньше дед. Зак считал, что такие эскизы лучше отражают суть задумки в преломлении его собственного восприятия мира, а электронные начертания вносили в работу безликость и автоматизм.
Разложив рисунки по порядку на верстаке, Зак достал из рюкзачка бутылку с водой и, потягивая из нее, стал внимательно проверять свой план стадия за стадией. Затем, помолившись, сделал первый замер.
Когда он услышал голос Клариссы, в его руке задрожал карандаш, а кровь моментально прилила к лицу. Обернувшись, Зак увидел, что в мастерской никого не было, и от этого еще больше покраснел. Должно быть, он думал о ней слишком много, и на этой почве могли появиться слуховые галлюцинации. Зак вновь стал внушать себе, что эта женщина – какой бы прекрасной и притягательной она ни была, – является его заказчицей, и только в этом качестве он должен ее воспринимать.
Между тем голос по-прежнему был слышен, просто Зак, разволновавшись, не сразу понял, что он доносится из старых вентиляционных вытяжек. Зак не разбирал слов, но не из-за того, что не пытался их разобрать и вообще не любил совать нос в чужую частную жизнь. Он был зачарован уже одним звуком ее голоса, и его сердце стучало все чаще. Сами слова в тот момент для него ничего не значили.
Зак посмеялся над собой и вернулся к своим замерам, успокаивая себя тем, что вовсе не грешно восхищаться такой красивой и обаятельной женщиной. И когда он услышал затем мужской голос, то обреченно кивнул сам себе: это ее муж; нельзя забывать о том, что она замужем. И вообще, это была чужая жизнь, вмешиваться в которую он не имел права.
С этой мыслью Зак взял в руки приглянувшуюся доску, чтобы, не теряя времени, приступить к работе. Однако едва он поднес доску к тискам, как услышал, что тон разговора изменился. Голоса стали резкими, громкими и доносились уже более отчетливо. Теперь, хотел того Зак или нет, он расслышал часть разговора:
– Убирайся с дороги, идиотка!
– Би Ди, пожалуйста, ну выслушай…
– Что выслушивать – опять нытье? Ты мне надоела!
– Я только хочу…
Послышался глухой удар, звук падения, от которого Зак вздрогнул. Затем донесся умоляющий голос Клариссы:
– Не надо, не надо…
– Это чтобы ты, трогательная стерва, помнила, кто здесь заправляет!
