– Вот видите. Они скажут: "А почему же вы ревизию не сделали, может, у вас пол-архива унесли". Или: "А если это просто кто-то жестоко пошутил, чтобы заставить кого-то поволноваться? Или кто-то кому-то решил напакостить, отомстить за что-то". Вариантов, которые измыслит милиция, чтоб отмахнуться от вас, немало. Тем более, что материальной корысти тут не вижу, пропал же не контейнер с импортной обувью… Вот так, Марк.
– Пожалуй, вы правы.
– Какая тут правота! – Просто ситуацию знаю… Женился?
– Не женился, Ефим Захарович, некогда – отшутился Костюкович, поднимаясь. – И как бы я женился, чтоб вы на свадьбе не были?!
– Ну-ну… Заходите, вы с Иркой у нас редко бываете.
– Спасибо…
Сестра из ресторана вернулась около одиннадцати. Была навеселе, говорливая, шумная.
– Много выпила? – спросил Костюкович.
– Не помню… Свари-ка мне кофе, – сошвырнув с ног босоножки, она села на пол.
Он принес ей кофе.
– Ну, сестрица Аленушка, исповедуйся.
– Как, видишь, ночевать приехала домой, переспать никто не предложил. А в общем ехать не стоило. Какая-то очень уж пестрая компания: спортивный доктор Туровский; некий Федор Романович Ягныш – таможенник, единственный, кто был с женой, туповатый малый; тренер Виктор Петрович, то ли Губин, то ли Гущин, не помню, но то, что жлоб, помню; затем какой-то Севочка со смазливой девкой-молчуньей, весь модный, как из каталога "Неккерман" выпрыгнул, тебя знает, работал у вас, привет тебе передавал… – Ирина протянула Костюковичу чашку: – Принеси мне еще кофе.
– Спать не будешь, – он взял чашку.
– Еще как буду!
Когда он вернулся с кофе, она продолжала:
– Погос, разумеется, был тамадой… Шут чертов… Отменное питание, и напиться было чем. Но – скукотища! Черт меня понес туда! Заплатили они уйму денег! Платил почему-то один Туровский, за всех. Я, конечно, и не шевельнулась: я ведь приглашенная дама! Но деньги ему, я видела, сунул этот Севочка… Все это не по мне. Какие-то полунамеками разговоры, шепотки, то общие, то мужики уединялись парами, как педики. Я разозлилась на Погоса, он тоже уходил шептаться. Я спросила: "Что у тебя, Погос, может быть общего с этими интеллектуалами?" Пьяненький Погос ответил: "Ты знаешь, что разъединяет людей? Деньги! А что объединяет? Как эти деньги сделать!.." Пошел он со своими остротами!.. Я хочу спать, Марк… – она встала на корточки, затем выпрямилась и усталой походкой поплелась в свою комнату…
"Что это она так на них обозлилась? – подумал Костюкович. – Зря. Теперь люди сбиваются в компании по совершенно непонятным признакам и интересам… Жизнь такая. Сева Алтунин и Погосов, шустрый пройдоха и ученый муж… С чего это Алтунин так разбогател?" И Костюкович вспомнил: после того, как Алтунин уволился из больницы, выяснилось, что он плут: набрал у врачей из разных отделений в долг около семи тысяч рублей. Однако месяцев через восемь вдруг объявился, вошел в ординаторскую как ни в чем ни бывало, такой же веселый, общительный, весь элегантно-импортный, с роскошной спортивной сумкой. "Долги пришел погашать, – сказал Алтунин и вытащил из сумки толстую пачку сторублевок и такую же пачку купонов. – Кто в какой валюте хочет?" – "Ты что, в Техасе нефтебизнесом ворочаешь?" спросил тогда Костюкович, глядя на разодетого Севу и вспоминая его прежний полунищенский вид и постоянно голодные глаза, как жадно он ел больничные харчи, которые подсовывали ему сердобольные девочки из раздаточной. Жил Сева Алтунин с теткой-пенсионеркой. Родители его погибли в авиакатастрофе, когда он был в десятом классе… "Где же ты теперь, Сева, наличность печатаешь?" – спросил кто-то из врачей. – "На олимпийской спортбазе, коротко ответил он. – Ладно, пойду в травматологию, я там тоже задолжал", – подмигнул и вышел… И опять исчез, и больше о нем уже не вспоминали. "Теперь он объявился в компании моей сестры, – мысленно усмехнулся Костюкович. – Знала бы она, с кем судьба свела…" В среду, едва Костюкович вошел в ординаторскую и натянул халат, позвонила секретарша главврача. Трубку снял коллега:
– Слушаю. Да… Сейчас… Марк, тебя, – позвал он Костюковича, протягивая трубку.
– Доктор Костюкович, Дмитрий Данилович просит вас срочно зайти, сказала секретарша.
– Хорошо, сейчас поднимусь.
"Вот оно!" – сказал он себе, идя по коридору к лифту, помня: главный не вызывал, чтоб сказать "спасибо за службу" или вручить премию, за ним такого не водилось. Все знали его грубость, бестактность, подозрительность. Высокий, тощий, он ходил по больнице в длинном хирургическом халате, тщательно накрахмаленном и отутюженном и в такой же снежно-белой шапочке, как бы подчеркивая этим свою причастность к лечебному процессу, что порождало среди врачей-клиницистов насмешки, ибо все знали, что никакой он не клиницист, что начинал на санэпидемстанции, просто судьба, а может чья-то рука возносила его на административные должности и что хамство его не только от невоспитанности, но и от комплекса неполноценности.
– Разрешите, Дмитрий Данилович? – Костюкович приоткрыл дверь в кабинет.
