–Возможно, вы в чем-то правы,– уклончиво проговорила Клотильда.– Но французы всегда отличались расовой терпимостью. Мы действительно этим гордимся. А твое мнение, Поль?
–Страх. Думаю, дело в нем.
–Почему страх?
–После второй мировой войны, потеряв огромную часть своего трудоспособного населения, Европа столкнулась с нехваткой рабочих рук. Выход был найден в приглашении мигрантов из слаборазвитых стран. С тех пор они прибывают сюда непрерывно, в постоянно возрастающем количестве. Не берусь судить об экономических результатах этой политики, но социальные последствия оказались катастрофическими. В настоящее время почти треть европейского населения относится к европейской культуре либо равнодушно, либо и вовсе неприязненно. Уверен, что никто из тех, кого любовно изображает на своих полотнах эта нервная дама, чье имя, я, признаться, не запомнил, не проявит интереса ни к ее творчеству, ни к живописи вообще.
–Они вообще не ходят по музеям и галереям, – пожала плечами Анна.
–Пропасть, которая разделяет старых европейцев и новых, с годами не уменьшается, наоборот, становится все больше. Новые европейцы, назову их так, уже родившиеся и выросшие здесь, подчас даже более враждебны к европейским ценностям, чем их родители.
–Это правда,– подтвердил Даниэль. – Да и насчет экономической эффективности этой затеи я сильно сомневаюсь. Большинство мигрантов не рвется работать. Им вполне хватает пособий и социальной помощи. Они еще с ней жульничают, это всем известно.
–Но почему страх, Поль? – снова спросила Клотильда.
–Да потому что европейцы в глубине души понимают, что совершили ошибку, а теперь проблема неразрешима, Европа обречена, ее уже не существует, осталась только оболочка. Европейцы вымирают, арабы и африканцы занимают их место. На смену христианству с его проповедью любви пришел ислам с его проповедью ненависти. Что с этим делать, не знает никто. Но признаться себе в этом у европейцев не хватает мужества. Они предпочитают зажмуриваться, чтобы не видеть происходящее. Но страх внутри них не проходит, он разрастается. И как реакция на него возникает эта экзальтированная любовь к своим могильщикам.
–Стокгольмский синдром! – отозвалась Анна.– Когда жертва влюбляется в своего мучителя. Наверное, это то, чем больна сейчас Европа.
–По-вашему, Франция находится в положении заложницы в руках мигрантов? – Клотильда с сомнением посмотрела на Анну.– Ну нет, до этого еще не дошло!
–Сегодняшняя Европа чем-то мне напоминает Грезинь с его лесами,– сказал Норов.
–Что такое Грезинь? – спросила Анна.
–О, это – наш знаменитый национальный заповедник! – с гордостью ответил Даниэль.– Он тянется через весь наш регион, на десятки тысяч гектаров. Тут очень красиво, есть даже водопад! Олени, лисы, зайцы, да кого только нет! Прогуляйтесь там как-нибудь, не пожалеете!
–Только добрая половина деревьев в этом чудесном заповеднике – больна, – присовокупил Норов.
– Чем? – удивилась Анна.
–Паразиты, – ответила Клотильда.– Такая жалость! Наши ученые, конечно, пытаются их спасти, но пока не очень получается.
–Паразиты убивают их, – сказал Норов.
–А, вот ты к чему клонишь! – воскликнула Клотильда и шутливо погрозила Норову пальцем.– Ты считаешь мигрантов паразитами, убивающими Европу? Ну уж нет! Ты сгущаешь краски, все не так страшно. Франция пережила оккупацию, она справится и с этой ситуацией.
–От оккупации Францию освободили союзники,– возразил Норов.– А сейчас некому прийти ей на помощь, союзники сами находятся в оккупации.
* * *
О женитьбе на Лизе Норов решил поговорить с матерью в тот же вечер. Он дождался, пока она вернулась с работы, переоделась, поужинала и расположилась на кухне с чаем. Лиза все еще была у него; она не верила, что Норову удастся склонить мать на их сторону, и очень нервничала. Дрожь в ее детских пальчиках не проходила.
–Все будет нормально,– сказал ей Норов, целуя ее заплаканное лицо и стараясь выглядеть уверенным.
Когда он вышел на кухню, мать сидела с большой кружкой и толстым журналом «Иностранная литература», который выписывала много лет. Чай в кружке был темно-коричневого цвета, почти черный. Она заваривала его себе так крепко, что Норов не мог его пить даже с сахаром.
–Мы можем поговорить? – спросил он.
–Конечно, – весело ответила она, откладывая журнал.– А почему Лиза прячется? Зови ее, чаю вместе выпьем. Расскажете мне что-нибудь интересное.
Она была в хорошем расположении духа, и он приободрился.
–Мам, у нас возникла проблема, нам нужна твоя помощь,– начал он.
Она слегка нахмурилась.
–Надеюсь, ничего серьезного?
Про болезнь отца Лизы она знала и считала ее неизлечимой, о чем однажды откровенно сказала Норову, хотя в общении с Лизой держалась обнадеживающего тона. Когда Норов сказал про намерение родителей Лизы уехать в Израиль, серо-голубые глаза матери неодобрительно потемнели. Уезжавших с родины она считала если не предателями, то, во всяком случае, людьми неблагодарными и, хотя тут был особый случай, ее отношения к эмиграции от этого в целом не менялось.
Едва Норов дошел до жениться, она прервала его.